Станислав Сенькин - Совершенный монастырь. Афонские рассказы

Станислав Сенькин

Совершенный монастырь

Афонские рассказы

Обращение к читателям

Доброжелательные отклики читателей и просьбы друзей побудили меня написать еще одну книгу рассказов о Святой Горе Афон. Много для меня значило и одобрение моих друзей-святогорцев. Хочу сказать вам, братья и отцы, отдельное спасибо и, конечно же, прошу ваших святых молитв.

Думаю, что это последняя книга данного цикла. К сожалению, я уже не смогу работать над новыми афонскими рассказами, не погрешив повторами и сходными сюжетами. Но над этой книгой я долго трудился и надеюсь, что она станет достойным продолжением первых сборников.

Я постарался использовать весь имеющийся у меня материал. В первую очередь, это мои собственные воспоминания о Святой Горе, а также рассказы старцев и святогорские предания.

Конечно, на этих рассказах лежит печать моего личного несовершенства, и читатель увидит Святую Гору моими глазами. Поэтому заранее прошу простить, если у кого-нибудь мои истории вызовут смущение или недоумение. Также хочу напомнить, что этот сборник рассказов, как и два прежних, - не аскетическое руководство, а художественное произведение.

Поэтому будьте снисходительны ко мне как к начинающему писателю и не судите строго за некоторые смелые утверждения.

Благодарю Господа за то, что сподобил меня закончить этот труд, Пресвятую Матерь Божию за то, что сподобила меня пожить на Святой Горе, афонских старцев за мудрые наставления и, конечно же, читателей, благосклонно принявших мои книги.

Надеюсь, что написанное послужит во благо и ко спасению душ, как ваших, так и моей.

Станислав Сенькин

Вразумление старого монаха

Солнце уже почти село; красноватый его отблеск возжег ветви кипарисов, отчего они стали напоминать рождественские елки. Города-монастыри и островки домиков-келий страны Афон источали повсюду неземную сладость - предчувствие будущего блаженства. Здесь даже атеист верил в Бога, хотя и пытался скрыть это. Уже слышался византийский звон колоколов и гул чугунных бил: в монастырях и кельях начиналась вечерня, духовная поэзия византийских гимнотворцев наполняла пространство храмов.

Но даже Святой Афон имеет свою прозу. Не во всех храмах Афона лилась молитва. Кто-то по слабости своей ленился встать на молитву, предпочитая почитать на ночь духовную литературу; кто-то был болен и нуждался в помощи Божьей сильнее, чем прежде…

Когда этим тихим вечером облезлый рыжий кот Мурзик подошел к своему блюдцу, в котором уже давно не появлялось молоко, он заметил, что оно, блюдце, еще и треснуло. Оно треснуло не от времени - это смерть прошла мимо и задела тарелочку. Трещина, как паутина злого, черного паука, проходила внутри миски, от которой исходил еле различимый запах кислого молока, больше похожий на сырный.

Мурзик жалобно заурчал и посмотрел на полуоткрытую молитвенную комнату, откуда уже долгое время не выходил его кормилец - старый неухоженный монах, носивший обычно рваную и грязную рясу. Мурзик был чистоплотен, запах старика ему не нравился, но сейчас он больше всего на свете хотел бы увидеть всклокоченную серебряную бороду кормильца и его широкую добрую улыбку.

Дело было даже не в еде: Мурзику для пропитания хватало змей, крыс и лягушек, а жажду можно было утолить из источника, который бил неподалеку. Тем не менее кот не разучился любить молоко. К тому же, ему так не хватало скупой, но искренней ласки старика!

А-а! Мурзик чуть не забыл о рыбе и сыре, что перепадали ему по редким праздничным дням. Все это теперь ушло… А тут вдобавок и блюдце треснуло! Беда пришла в их келью!

Кот с опаской посмотрел на покосившуюся, давно не крашеную дверь покоев старика. Туда вход ему был строго воспрещен. Несколько раз за свое любопытство он получал от монаха тайком по спине и один раз даже больно-больно мухобойкой по морде.

Кот был понятливым и перестал посягать на личное пространство старца.

Но сейчас ситуация была не совсем обычной: старик не выходил из своих покоев уже несколько дней. Что-то было неладно!

Кормилец и раньше надолго задерживался в своей комнатке, но при этом подавал хоть какие-то признаки жизни: делал поклоны, разговаривал с кем-то, что-то бормотал… Правда, после этого долго молчал, очень долго, почти как сейчас.

Но не только по отсутствию молока и треснувшему блюдцу кот понял, что со старцем произошло что-то серьезное. Из кельи старика исходил еле уловимый запах опасности и тлена.

Этот запах и мертвая тишина в покоях кормильца заставили Мурзика ослушаться старца и пробраться в запретную комнату. Он осторожно зацепил когтями низ приоткрытой двери и резко дернул на себя. Она поддалась, хоть и с усилием, но без скрипа, потому что старец регулярно смазывал петли маслом, чтобы и малейшие шумы не отвлекали его от молитвы. Кот внимательно и с опаской осмотрелся.

– Богородице Дево, радуйся, я еду к Тебе на Афон, на Святую Гору Твою, – сам собой выговорил мой язык. Мне стало весело. Получается, что я словами Архангела Гавриила приветствую Богородицу, а Она как бы радуется за меня, что я новогодние праздники проведу на Афоне – в Её саду, с благочестивыми людьми ангельского чина.

А что? Всё верно. Богородица – тёплая Заступница перед Христом Богом за нас, грешников. Только Ей и молиться надо, особенно если сам чувствуешь, что рыло в пуху…

Я иду по аэропорту «Домодедово» на посадку в самолёт. Настроение у меня – лучше не бывает: особо радостное, так как впереди январские каникулы, которые я планирую провести на Святой Горе Афон.

Вот я прохожу паспортный контроль. Внимательный взгляд пограничника. Паспорт, виза. Всё в порядке. Иду дальше. Подхожу к оградке, где на своём посту стоит миловидная девушка в форменном сюртучке с блестящими пуговками. Она строго:

– Валюта есть?

Я отвечаю:

– Есть наличные, евро, в пределах нормы.

– Если не знаете точной цифры, то доставайте всю валюту, будем сейчас пересчитывать. А рублей сколько? Тоже точно не знаете? И рубли доставайте. Их тоже посчитаем.

Я пытаюсь шутить:

– Девушка! К чему такие строгости? Холодную войну мы проиграли. Кому сейчас нужны рубли за границей?

– Так положено.

Мы пересчитали и евро, и рубли. Оказалось, что наличных у меня в пять раз меньше, чем можно вывозить без декларации.

– Так, – не унималась девушка в сюртучке, – кладите свой рюкзак на ленту транспортёра, сейчас проверим рентгеном, нет ли у вас запрещённых к провозу предметов.

Некоторое время девушка внимательно разглядывала на компьютере содержимое моего рюкзака.

– А это что у вас тут такое – оружие, взрывчатые вещества?

– Нет, что вы! Это фотоаппарат, кинокамера и три ручных фонарика на батарейках.

– Доставайте их, показывайте. А вы знаете, что батарейки запрещены к провозу на воздушных судах?

– Знаю. Но эти батарейки находятся в герметичных изделиях, поэтому протечки от изменения давления или температуры им не грозят.

– Ладно. А это что у вас? Книги? Вынимайте и показывайте, сейчас будем разбираться, что это за книги и зачем вы их вывозите. Ах, это у вас современные книги? А где документы на вывоз книг? Где хотя бы чеки или квитанции? Вот как? Так вы ещё и автор этих книг? О, и фотография ваша есть на обложке. Ну ладно, можете опять всё убирать в свой рюкзак.

Я собрал свои вещички и застегнул тугие и неудобные молнии своего нового рюкзака:

– Девушка, скажите, чем я провинился в ваших очах? Почему вы стали меня досматривать? Что вам не понравилось? Может быть, моя борода?

– Нет, не в бороде дело. Просто вы слишком самовлюблённый тип. Вас проучить надо. (И это говорит мне пигалица по виду младше моей дочери!)

– Да, верно. Есть у меня такой грех, как самовлюблённость. Простите. Каюсь. Но как вы без рентгена смогли этот грех во мне определить?

– Нас этому специально учат.

– А учение ваше проистекает сверху или снизу?

– Что за грязные намёки?

– Я хотел спросить: учение ваше от Бога или от лукавого?

– Это к делу не относится.

– А что относится?

– Ничего не относится.

На том мы и разошлись.

Пантократор

Я быстро прошёл таможню Святой Горы Афон в порту Иериссо и на небольшом пассажирском кораблике «Панагия» отправился в монастырь Пантократор (Вседержитель). Паломников на борту было мало. Море ровно дышало. Утреннее солнце только набирало силу. Дул лёгкий летний ветерок. Лепота! С верхней палубы было приятно наблюдать за плывущими мимо нас скалистыми афонскими берегами, голубым небом, которое было исписано белыми крестами от пролетевших самолётов.

Но вот, наконец, объявили остановку возле монастыря Пантократор. На носу нашего кораблика был установлен трап для схода паломников на святую землю Афона. Мне вспомнился то ли какой-то забытый фильм, то ли что-то слышанное или читанное о том, как человек прилетает на Землю обетованную, спускается с трапа самолёта, становится на колени и целует эту землю. Я был единственным пассажиром, который сходил с борта на Пантократоре, поэтому кораблик не полностью ошвартовался, то есть даже не коснулся причальной стенки. Но в надежде на мою ловкость и резвость ног капитан лишь сбавил скорость, а потом сразу включил задний ход. Этого было достаточно, чтобы я успел соскочить с трапа. Однако кораблик немного повело на волне, меня пошатнуло и чуть не повалило. И в тот момент я испытал желание тоже встать на колени и поклониться, а может, даже и поцеловать камень причальной скалы – так я соскучился по Афону. Но постеснялся оставшихся на «Панагии» матросов и паломников. Вдруг подумают, что какой-то бесноватый приехал на Афон смущать монашествующих.

Вскинул рюкзак на плечи и пошёл к стоящему на высоком каменном утёсе монастырю по хорошо заметной тропинке среди скал.

В Пантократоре шёл большой ремонт – в открытые монастырские врата шмыгали взад-вперёд строители. Архондарик тоже не был готов, и нас, немногочисленных паломников, что прежде меня пришли в монастырь, попросил подождать в гостиной приятного вида молодой монах. Он же предложил нам кофе, холодную воду и лукум, густо усыпанный сахарной пудрой. Для меня, как для единственного русского, приготовил чай из горных трав, в котором преобладал вкус шалфея.

Когда все паломники успокоились и расселись по лавкам, вкушая угощение, сам монах отошёл в сторонку и занялся хорошим делом – стал достругивать ножом из толстой древесной коры кораблик. Что же, это дело Божье: церковь Христова – это корабль спасения.

В монастырской лавочке я накупил благочестивых сувениров: крестиков, иконок, тонкой работы небольших, влезающих в карман, сундучков для ладана. Был большой выбор деревянных посохов – все с верёвочной петелькой, чтобы не потерять где-нибудь в пропасти в горах, а некоторые украшены резьбой, все с металлическими острыми наконечниками. Цена недорогая за такую красоту – всего 10 евро.

Монах за конторкой внимательно наблюдал за мной, а когда я стал расплачиваться, он заговорил, отвечая мне на хорошем русском языке. Сказал, что очень хочет побывать в Троице-Сергиевой лавре в Москве. Я поинтересовался, откуда он так хорошо знает русский язык. Монах Никитос ответил, что русский он выучил по благословению отца игумена по книгам, так как в последнее время очень много паломников прибывает в Пантократор из России.

Побродив в окрестностях, я нашёл беседку, откуда можно было любоваться морскими видами и хорошо видно монастырь Ставроникита, что стоит на выдающемся в море мысе.

Совсем недалеко от нас видны огромные строения Ильинского скита. Ласкают глаз лесистые афонские сопки. Отличное место – эта беседка. Одна беда: она, оказывается, предназначена для курильщиков, а курильщики греки заядлые. Как рассказал мне один из них в этой самой беседке, греки просто чемпионы мира по курению, наравне с кубинцами. И пальма первенства, то есть количество выкуренного табака на душу населения, переходит один год к грекам, а следующий год – к кубинцам. И так они состязаются долгие годы. Чтобы не задохнуться от дымного зловония, приходится отходить в сторону. Когда беседка пустеет, возвращаюсь.

Свежий ветер с моря обвевает меня такой лаской, такой негой! Жаркое солнце нагрело каменную крышу беседки. Быстрые ласточки стригут крыльями на уровне глаз. Лепота! Наслаждаясь покоем, шумом ветра и волн внизу, я сомлел и растянулся во весь рост на лавочке, подложив под голову рюкзак. Подумал, что вот так, наверное, праведники в раю тешатся… Потом вроде задремал. Не пойму, то ли сон, то ли явь – всё чувствую, всё понимаю, но глаза закрыты. Молюсь: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

Через три дня я всё понял насчёт ширины ласточкиных крыльев, когда гостил в монастыре Костамонит. Ласточки сделали во внутренних галереях монастыря гнёзда, и чтобы кормить птенцов, они, как птички колибри, зависали, трепеща крыльями, на одном месте. Если ласточкам сделать широкие крылья, то их птенцы умрут от голода.

Я полюбил эту беседочку и часто туда захаживал без видимых дел, в тайной надежде услышать ещё раз тот голос. Сижу и наблюдаю: не откроет ли мне ещё нечто тот, кто обладает таинственным голосом и сверхъестественными возможностями? Или: не удастся ли мне узнать что-нибудь значительное и полезное для души?

И я узнал. Смотрю, внизу на плоской скале у моря стоит монашек и что-то вынимает или запихивает к себе в сумку. Понятное дело: что-то плохо лежащее стянул и прячет, тряпьё какое-то.

Вспомнилась притча про трёх монахов. Они стояли в своих кельях и молились. И каждый увидел брата, который в наступающих сумерках перемахнул через монастырскую ограду и скрылся. Первый монах подумал: «Ага, ясно… Брат побежал на блудное дело». Второй монах подумал: «Брат задумал лихое дело. Будет в ночи грабить путников». А третий монах подумал: «Брат под покровом ночи побежал делать дела милосердия – кому-то огород вспашет либо дров натаскает из леса или иное что-то нужное людям».

Молодой монах стоит за скалой, и ему кажется, что его никто не видит. А я с верхотуры своей вижу, что он оглянулся по сторонам и вдруг встал на колени на это тряпьё. Начал молиться.

Мне казалось, что монахам и в обители хватает молитвы. А тут человек сам, своей волей, да ещё стоя на камне, молится на коленях! Для меня это было большое удовольствие и радость – невидимо наблюдать за ним. Потом вижу: молитвенник мой вскочил, отошёл к воде. Думаю, в чём дело. Это его спугнули беззаботные голоса приближающихся людей. Смотрю, выходят на место молитвенных подвигов монаха какие-то паломники, по виду молодые, пёстро одетые разгильдяи. Монах подошёл ближе к воде и делает вид, что он просто вышел прогуляться, свежим воздухом подышать.

Паломнички покричали-пошумели, походили взад-вперёд, побросали камешки в море – кто дальше – и ушли. Монах опять спрятался за скалу, встал на колени и продолжил молитву.

Я уходил из беседки и приходил. А он всё молился и молился. После ужина, усевшись у ворот монастыря, я вновь увидел его. Он мерно шёл в гору, как солдат после тяжёлого боя, в руках у него была куртка, на которой он стоял своими коленями. Когда поравнялся со мной, я понял, что такая курточка не слишком умягчает стояния на камне.

А заглянув в светлое лицо самого монаха, подумал, что по молитвам таких вот подвижников Господь может отодвинуть кончину мира, чтобы дать нам, грешникам, возможность раскаяться, отстать от греха и начать жить чистой жизнью.

Хиландарь

После греческих монастырей особо чувствуется аскетический, воинский дух сербского монастыря Хиландарь. Тут и вспомнишь слова святителя Николая Сербского: «Многим кажется, что будь они на другом месте, они были бы лучше. Это самообман и признание своего духовного поражения. Представьте, если бы плохой воин оправдывался – на этом месте я буду побеждён; дайте другое – и я буду храбр. Настоящий воин всегда мужественен – победит он или погибнет».

Мне доводилось побывать в этой обители до пожара 2006 года, после которого обитель не оправилась по сей день. А тогда нас, троих паломников, поселили в бараке снаружи монастырской стены. Это был самый настоящий барак где-то на 60 шконок. Правда, внутри имелись современный туалет и душ с горячей водой.

Мне у сербов всё понравилось: и служба, которая ведётся на понятном русскому уху церковнославянском языке, и сытная трапеза с красным вином, и общий дух монастыря – такой суровый, мужественный. Хотя сербы-монахи все радостные и приветливые.

Понравились и сами сербы-паломники: все, как на подбор, высокого – от 180 сантиметров – роста, спортивного сложения, чувствуется в людях выправка и военная закалка. У многих на лицах заметны боевые отметины и шрамы. Я пожалел, что не подготовился как должно ко причастию. Мне захотелось встать с сербами в одну очередь к Чаше, чтобы стать сопричастным их воинскому духу.

Я вспомнил, как в такие же ноябрьские дни, только в 1941 году, с парада на Красной площади Москвы уходили наши русские военные колонны прямо на передовые сражаться с фашистами. И сейчас я ощутил в сербских людях такую же решительную готовность вступить с врагами в бой. Кроме духов злобы поднебесной, нам, славянам, есть против кого воевать вместе.

В монастырской лавочке я попросил у величественного вида старца-монаха благословение монастыря – виноградную лозу и несколько сушёных виноградин. Монах спросил имена: «Кому берёшь?» – чтобы записать их в толстенную, в два кулака толщиной, тетрадь.

Всемирно известно, что хиландарское благословение помогает бесплодным парам зачать детей. Я произнёс женское имя, а потом мужское. Монах меня поправил: «Говори сначала мужеское имя. От Адама жена Ева пошла есть». Я в простоте сказал, что Адаму рожать не нужно было, рожала Ева. Монах ничего не ответил, пожевал губами и жестом рук показал, дескать, может, ты и прав, но у нас заведён такой порядок и ради тебя я его нарушать не буду. Мне стало стыдно, что я начал спорить с благолепным старцем, ведь в монастыре как: на всё про всё лишь два слова: «Простите, благословите».

Мы с другими паломниками купили в лавочке знаменитого хиландарского вина, чтобы подкрепить свои силы и угостить братьев. Закусочки никакой не было, и я спросил у монахов, где бы нам взять немудрёной пищи. Один из монахов встрепенулся, сбегал и принёс открытую пачку галет – вот держи. От денег отказался. Сказал, мол, мы же братушки. У меня защипало от его слов глаза и в груди, где-то посерёдке, потеплело – кроме сербов нас, русских, никто так искренне не любит.

В бараке горел ночной светильник. Читать нельзя, но в полумраке всё видно. Вижу, к двери подходит очень молодой человек. Начал креститься и кланяться с поясными поклонами. Наконец, намолившись и накрестившись досыта, подвижник благочестия размашистым метровым крестом осеняет впереди себя дверной проём и, сильно толкнув рукой дверь, решительно выходит из барака, оставляя за собой дверь нараспашку.

«Пошёл на брань», – с уважением подумал я. Стылый ноябрьский воздух стал наполнять барак сыростью. Я лежал до тех пор, пока у меня не замёрз нос. Затем, балансируя между своей ленью, заставляющей меня кутаться в одеяло, но не вставать, и холодом, проникающим в самые кости, начал приподниматься со шконки, чтобы пойти закрыть распахнутую гигантом духа дверь.

«Да, – думал я, – это настоящий воин Христов. Молитвенник. А вот любви в себе не имеет. Ведь нет больше той любви, кто душу свою положит за други своя. А тут такая малость – душу класть не надо: закрой за собой дверь, подумай о своих православных братьях. Не май месяц на дворе».

Я его не осудил, просто подумал, что любовь, забота о ближнем приходит к человеку с возрастом и опытом. Или, как Божий дар, даётся человеку от рождения.

Потом я вспомнил свои молодые годы и свои бесчинства, и мне стало смешно от малости проступка юного молитвенника. Встал и закрыл дверь.

Вершина Афона. Храм Преображения

Есть такие евреи, что и не подумаешь: простое рязанское лицо с конопушками, светлые волосы, голубые глаза. Затем через год, а то и через два выясняется, что у него мама еврейка, да и папа еврей.

А вот Олег у нас не такой, его ни с кем не спутаешь – еврейские черты у него столь яркие, что и впотьмах заметны. Бориса, нашего спутника, это, кажется, раздражало.

От храма Пресвятой Богородицы (Панагии) по неглубокому поначалу снежку мы тронулись к вершине горы Афон таким порядком: впереди Олег, за ним я, за мной Борис, а замыкал восхождение иеромонах М.

Солнце ушло за горизонт, на небо вышла луна. Похолодало, снег стал скрипеть под ногами, чувствовался мороз. Мы сбились с едва заметной тропинки и пошли, как нам казалось, самым кратким путём. Сначала идти по снегу было легко, подъём в гору был не особо крутым, можно было подниматься, опираясь лишь на крепкий посох. Я старался молиться Иисусовой молитвой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Постепенно уклон горы повысился, и, для того чтобы подниматься вверх, мне пришлось бросить посох и помогать себе обеими руками.

Накатила усталость. Полной Иисусовой молитвой стало тяжело молиться – мысли и слова в голове путались, и я начал молиться кратко: «Господи, помилуй».

Стемнело. Мороз всё прибывал. Глубина снежного покрова увеличилась и местами доходила до груди. Луна светила ярко, как уличный фонарь. Скалы и утёсы на нашем пути бросали густую тень, и мы старались, где возможно, её огибать, чтобы проползти вверх по светлым участкам горы.

В полном изнеможении, отупевший, я продолжал продвигаться всё выше и выше. Как добрался до вершины – не знаю, не помню. Помню только, что я молитвенно повторял лишь одно слово: «Господи, Господи, Господи…» Видно, Господь меня и вытянул наверх горы.

Вот в каком-то забытье я вижу в лунном сиянии вершину горы Афон с православным крестом, вижу храм Преображения, похожий на сарайчик из камней. Неужели дошли?

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе…

Храм Преображения. Вершина Афона

Открываю дверь – вижу, что Олег затеплил свечи. Вижу иконы на стенах, маленький алтарь с Царскими вратами. Силы оставляют меня. Я падаю, бьюсь затылком об каменный пол, и на какое-то время сознание моё отключается.

Я лежу на спине, не сняв рюкзака, и, как майский жук, которого дети перевернули для забавы кверху лапками, пытаюсь шевелить руками и ногами, чтобы подняться.

А как же помочь Боре, если помогать нечем? Сил нет…

Олег крестится и выходит из маленького храма, спускается вниз спасать Бориса. Я немного отдохнул, засовестился, снял рюкзак и тоже вышел вон.

Вижу, Олег взял себе на спину рюкзак Бори, а сам помогает ему карабкаться к вершине. Вдвоём с Олегом с помощью иеромонаха мы кое-как затащили полуобмороженного, обессилевшего Бориса в храм Преображения, положили его на полу, стали отогревать, приводить в чувство. Растёрли ему помороженные участки тела, вскипятили воды и вина, напоили теплотой Бориса, укутали и оставили его отдыхать до утра.

Ночью я проснулся, почувствовав на себе взгляд. Боря твёрдо посмотрел на меня и сказал: «Более я Олежку никогда не назову жидом. Он русский православный человек. Просто лицо у него еврейское».

– Почему мы молимся каждый день за монахов Святой Горы монастыря Каракал?

– По обетованию.

Мне очень понравилось, как Борис подвязал свою плащ-палатку специальными ремнями книзу своего рюкзака. Я попросил его помочь мне сделать так же. Борис удивился: дескать, зачем это тебе? – наше двухнедельное пребывание на Святой Горе Афон подходит к концу, послезавтра мы должны улетать домой. Я ответил, что хочу место освободить в рюкзаке. Борис спросил, мол, зачем тебе место в рюкзаке.

– А пусть будет, пока не знаю.

Утреня. Третий час ночи. В монастырском храме Петра и Павла, построенном в середине XVI века, очень темно – редкие лампадки почти не дают света. Монахи двигаются по храму – как тени. У моего уха раздался шёпот:

– Вы по-русски говорите?

Служба закончилась. Монахи, а за ними и мы, паломники, двинулись в трапезную.

После трапезы к нам подходит греческий монах и, чуть поклонившись, подаёт мне книги – пятитомник «Добротолюбия». Говорит:

– Филокалия. В дар от нашего монастыря.

Я открыл одну из книг и прочитал на первой странице: «Добротолюбие в русском переводе, дополненное, том первый. Иждивением русскаго на Афоне Пантелеимонова монастыря. Санкт-Петербург, типография Н. А. Лебедева, Невск. просп., дом № 8. 1877».

Издано почти 130 лет назад.

Я смутился, потом достал купюру и протянул её монаху – спасибо. Евхаристо. Возьмите деньги.

Монах покачал головой. Сказал, что денег ему не надо.

– А что надо?

– Молись за братию нашего Каракалова монастыря.

– Я?.. Я не смогу.

– Сможешь.

Место в рюкзаке, освобождённое от плащ-палатки, идеально вместило в себя все пять томов «Добротолюбия» в русском переводе святителя нашего Феофана, Затворника Вышенского.

Мороженое

– Знаете, чего мне больше всего хотелось на Афоне? Мороженого, – сказал Борис, когда мы после двухнедельного паломничества по Святой Горе сошли с парома «Агия Анна» в Уранополе.

– Не припомню, когда я дома в последний раз ел, а тут прям по ночам снилось, как я этим мороженым объедаюсь, – продолжил Борис. – Просто какая-то навязчивая идея: налупиться бы мороженым этим!

– Так в чём же дело? – сказал Олег. – Пойдём на автобусную остановку около пристани, там магазинчик допоздна работает, и купим.

Магазин работал, но ящик с мороженым оказался запертым.

– Уже поздно, – объяснил нам местный грек. – Ноябрь, не сезон, вечером теперь никто мороженым не торгует.

Несолоно хлебавши, побрели обратно в гостиницу.

– Да, теперь я понял, – грустно промолвил Борис. – Это Матерь Божия мне так поясняет, что не духовный я человек. Все люди на Афон приезжают за духовной пищей, Духом Святым здесь напитываются, а мне, видите ли, мороженого приспичило поесть. Думать о другом не могу!..

Мы вошли к себе в келейку. Потрапезовали чем Бог послал и начали готовиться ко сну.

Вдруг за дверью раздалось:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас!

– Аминь, аминь, – ответили мы.

В дверь заглянуло бородатое молодое лицо.

– Ребята! Тут такое дело. Мы сегодня здесь готовились встречать владыку нашего с сонмом священства. Да они сразу, без остановки, поплыли на Афон. Еда осталась, а самое главное – десять килограммов мороженого. С собой забрать мы не можем – растает и протечёт. Возьмите его у нас.

Мы сидели, как поражённые громом.

Первым в себя пришёл Борис…

Сборник «Покаяние Агасфера» продолжает цикл афонских рассказов молодого писателя Станислава Сенькина. Его первая книга – «Украденные мощи» – за короткий срок выдержала несколько переизданий. Станислав Сенькин родился в 1975 году. Окончил факультет журналистики МГУ, работал по специальности. Много путешествовал по России и другим православным странам. Три года прожил на Святой горе Афон. В своих рассказах автор, не избегая современных художественных приемов, повествует о жизни уникальной «монашеской республики». Наполненный юмором, любовью и тонким знанием быта святогорцев, новый сборник рассказов будет интересен и воцерковленному читателю, и только начинающему интересоваться православием неофиту.

Из серии: Афонские рассказы

* * *

компанией ЛитРес .

Золотой крест

Престольный праздник русского Пантелеимонова монастыря всегда проходил радостно, как и положено хорошему празднику. Вот и в этот раз веселье словно витало в воздухе, смешиваясь с запахом ладана и звоном кадил. Народу пришло много – не продохнуть: сербы, болгары, румыны, греки, – все пришли почтить память святого великомученика и целителя Пантелеймона. И, хотя аскетичные святогорские старцы не одобряют частое хождение по престолам, не без основания полагая, что они расслабляют подвижников, но изредка посещать панигиры считается на Афоне делом чести и любви.

Частые «ходоки», из тех, что появлялись на агрипнии ради развлечения или чревоугодия, уже узнавали друг друга, и стыдливо прятали лица, испытывая чувство вины за своё празднолюбие.

Кто-то любил панигиры за вкусную еду, кто-то – за возможность участвовать в великолепном афонском богослужении, или попеть византийские гимны, много и от души. Кому-то, особенно пустынникам-келиотам, хотелось пообщаться на духовные темы или просто посплетничать, а кто-то хотел помолиться и почтить память того или иного святого, попросить у него помощи в искушениях или денег на ремонт кельи.

Сейчас заканчивалась особенная часть богослужения – кафизмы: чтение псалтыри. Хотя по-гречески «кафизма» означает «сидеть», греки, преклоняясь перед авторитетом Священного Писания, на кафизмах стояли. Русские же монахи сидели, считая, что так положено. На каноне – напротив: греки садились, а русские поднимались со своих мест. Подобные небольшие отличия заставляли некоторых подозрительных монахов сомневаться в православии коллег другой национальности.

Кафизмы уже заканчивались и псалтосы готовились петь седальны (тут вставали все – и греки, и русские), вскоре начнётся полиелей, одно из самых торжественных мест агрипнии. Пономарь возжёг свечи на хоросе и с помощью длинной жерди раскачал его. Эти позолоченные паникадила, качающиеся во время полиелея из стороны в сторону, служат прекрасным символом радости небесных светил: солнца, звёзд и луны.

Монахи затянули полиелей на два хора:

– Хвалите имя Господне, хвалите, рабы, Господа! Аллилуйя! Стоящие во храме Господне, аллилуйя!

Почетными гостями монастыря в этом году были старенький ксенофонтский игумен и четыре епископа из России. Один из них, архиепископ Мисаил, привёз монастырю подарок – большой напрестольный крест из чистого золота.

Это был не простой подарок – крест символизировал признание патриархом и Священным Синодом трудов афонского игумена и показывал, какое внимание оказывает Русская Православная Церковь возрождающемуся русскому афонскому монашеству. Собором старцев было принято решение перенести крест в монастырскую ризницу после того, как стихнет торжество.

Крест архиепископ передал ещё два дня назад в Пантелеимоновом соборе. В тот день перед вручением он сказал речь, в которой признался братьям и отцам монастыря, что, ещё учась в семинарии, хотел стать послушником у отца Иеронима – игумена монастыря – и мечтал, как отправится на Святую гору. Но Господь судил иначе, и ему, теперешнему архиепископу Мисаилу, мать Церковь вверила кормило крупной епархии. Отец Иероним растроганно облобызал крест и, по-старчески семеня, отнёс его в алтарь.

В праздничный день в монастырь приехали не только высокие гости – все русские сиромахи сегодня могли посетить обитель, не боясь того, что их отправят обратно, в сиромашечью «Шаталову пустынь». Их поселяли, правда, не без проволочек, в огромном здании монастырского архондарика, где они, в ожидании малой вечерни, обсуждали последние святогорские новости.

Русские на Афоне вели себя не так, как, например, румыны. Если последние держались друг друга и всячески помогали единородцам, русские, напротив, «делили» святогорскую территорию, словно хищники. И, хотя они тоже дружили между собой, но дружба их носила какой-то соревновательный характер. Греки шутили по этому поводу, мол, русские как львы – ленивые, гордые и заняты только тем, что дерутся за территорию.

Среди русских, прибывших в обитель, был и профессиональный вор.

– Это заведение чем-то похоже на тюрьму, – думал он, осматривая монастырь. – Правда, сидят здесь добровольно…

Вор по имени Алексей приехал на Святую гору в качестве паломника ещё засветло. Наводку на то, что в монастырь из России привозят золотой крест весом более двух килограммов, дали ему два брата понтийца, с которыми у него были общие дела в Салониках. Один из них обещал за небольшой процент помочь в сбыте золотого креста.

Алексей стоял в одной из передних стасидий, осторожно и внимательно осматривая помещение храма. Всё шло именно так, как описывал понтиец – ему однажды довелось побывать на подобной службе. После бдения, которое закончится по его подсчётам часов через десять, все уйдут отдыхать перед литургией на три-четыре часа. Алексей после бдения спрячется за хоругвями. Если его и найдут, он всегда сможет изобразить задремавшего паломника – немудрено за десять часов не заснуть. Но если он останется необнаруженным, то пробраться в алтарь и украсть крест будет проще простого.

Самое сложное будет выбраться из храма незамеченным, для этого нужно смешаться с толпой до того, как обнаружат пропажу. Если и это удастся, – а Алексей верил в свою везучесть, – останется перелезть через стену за братским корпусом, и всё – ищи ветра в поле! Понтиец подробно описал Алексею, как убраться со Святой горы, минуя паром, на котором проверка полицией была бы неизбежна. Путь этот проходил через виноградники к дороге, ведущей на Иериссо. Ну, а там его уже будет ждать подельник-понтиец.

Осмотревшись и составив план действий, Алексей, чтобы скоротать время, принялся украдкой разглядывать толпу, наполнившую храм до отказа.

Лица, в основном, были радостны, только греки недовольно морщились, слушая русское пение. Особенно не нравились им первые тенора – греки считали, что у них «женские» голоса, и некоторые даже ворчали и передразнивали русских певцов.

Алексею же наше хоровое пение нравилось больше греческого. Слушая, он вспоминал, как ещё до первой судимости время от времени приходил в храм, ставил свечки и слушал хор. Эти воспоминания, хоть и привели Алексея в состояние умиления, но решимости украсть крест не убавили.

К концу полиелея Алексей перебрался к крайней стасидии правого клироса. Бдение уже заканчивалось, и монахи, выйдя на середину храма, затянули какие-то гимны. Алексей зевнул и, нащупав в кармане набор отмычек, укрылся в самом углу.

Наконец, бдение закончилось, монахи, гости и паломниками стали выходить из храма, и довольно скоро в здании остались только вор и пономарь, в обязанности которого входило тушить лампады. Делал он это специальным опахалом, так как задувать свечи и лампадки нельзя, – это считается неблагоговейным, да и висели некоторые лампады очень высоко. Когда пономарь покончил с передней частью храма, Алексей на цыпочках прокрался к большой архиерейской стасидии и спрятался за ней. Охранявшие стасидию у ее подножия два маленьких деревянных грифона, казалось, сердито косились на вора.

Закончив, пономарь, грузный рыжеволосый дьякон, неторопливо удалился, закрыв за собой большую храмовую дверь. Алексей подождал ещё немного, осторожно выглянул из-за своего укрытия и, внимательно осмотревшись, пошёл к северной алтарной двери.

Достав из кармана набор отмычек, Алексей почувствовал хорошо знакомое ему приятное волнение, которым всегда сопровождались его противозаконные деяния, и нагнулся к замочной скважине, чтобы точно определить, какие нужны отмычки…

Вдруг где-то рядом с ним тихо звякнуло. Алексей быстро выпрямился и, оглянувшись, увидел стоящего у южной двери монаха, испуганно взирающего на Алексея. В руке он держал кольцо со множеством нанизанных на него ключей.

Первым заговорил монах.

– Эй! Что вы здесь делаете?! Служба давно закончилась! – неуверенно, но грубо окликнул он Алексея.

– Я паломник, вот, заснул на службе… А вы… наверное, пономарь?

– Я-то пономарь…

– Отец пономарь, тогда откройте мне дверь, пожалуйста, – пойду, отдохну перед литургией.

Монах почесал в затылке и как-то странно огляделся.

Алексей, прищурившись, наблюдал за ним – тот явно нервничал.

– Ну, хватит дурака валять, – Алексей подошёл к незнакомцу. – Я знаю, как выглядит здешний пономарь, вы на него что-то не очень похожи – где же рыжая борода? очки? – он, ухмыляясь, смотрел на поникшего собеседника.

Тот продолжал молчать.

– Я думаю, мы с тобой пришли сюда с одной и той же целью.

– Возможно, возможно, – отозвался, наконец, незнакомец, нервно пощипывая бороду и отводя взгляд.

– Знаешь, – продолжил Алексей, – мне нужен крест, и тебе, как я понимаю, он тоже нужен?

Монах тяжело вздохнул.

– Да простит меня Господь.

Они помолчали.

– Отлично! – Усмехнувшись, продолжил Алексей. – Ну и что же мы будем делать? Распилим его пополам?

– Нет, конечно! – В глазах монаха появился благоговейный испуг. – Это кощунство. Давай, кинем жребий: кто выиграет – тот забирает крест, кто проиграет – возьмёт остальное. Ну, что сможет унести. Это тоже добыча немалая.

Алексей задумался.

– Хорошо. Кинем жребий. Только вот скажи мне, я-то неверующий, и для меня украсть этот крест – плёвое дело. Я не боюсь никакого, там, высшего наказания за святотатство, и единственное, что меня пугает, это полицейские у меня на хвосте. А, вот, ты, похоже, не так далёк от веры, как я, но твоё желание украсть этот крест, мне кажется, ничуть не меньше моего.

Вор в подряснике тяжело вздохнул.

– Не знаю, нужно ли обо всем этом рассказывать, но раз уж такое дело… в общем, в двух словах, из меня не получился монах. Я усердно работал над собой, молился ночи напролет, и в итоге понял, что ничего это не значит… Выигрывает только тот, кому ты несёшь послушание, выигрывает, получая очередного раба. А сам послушник ничего духовного взамен не приобретает. В русский монастырь меня уже не берут, в греческий – тем более. Один раз взяли рабочим в румынский скит, но скитоначальник невзлюбил меня и так стал допекать, что я убежал оттуда через два дня. А я ведь старался делать так, как он говорит, но он всё равно шпынял меня, как шелудивого пса. И вот, слоняюсь я по горе уже два года… У меня даже денег нет, чтобы вернуться на родину и я, кажется, начинаю верить, что и в самом деле я… шелудивый пёс. Короче, святотатство для меня теперь… не проблема.

Горе-монах совсем поник, что не очень вязалось с его последними словами.

Алексей кивнул.

– Я подытожу, с твоего позволения. Раскусив систему, ты захотел получить компенсацию за свои страдания… Правильно? – И, не дожидаясь ответа, продолжил. – Итак, вот монета в один евро. Выпадет Европа – твоя взяла, выпадет Александр Великий – крест мой. Ну, как?

Монах опять тяжело вздохнул и затеребил нечёсаную бороду.

– Я бы, конечно, предпочёл написать две записочки и положить их за иконой, но времени уже мало. Давай, только, сначала зайдём в алтарь, посмотрим, что это за крест, может быть он вообще – позолоченный, а потом уж кинем жребий. Хорошо?

Алексей усмехнулся.

– А что это у тебя в руке?

Монах поднял вверх связку ключей.

– Украл в монастырской мастерской, думал, удастся подобрать ключ.

– Профессионал, сразу видно! Давай уж лучше я.

Монах опустил руку, громко звякнув грудой разнокалиберных ключей, и на его лице появилось обиженное выражение.

Алексей вытер платком руки, надел латексные перчатки, выбрал из своей связки две небольшие отмычки и через несколько мгновений северные двери были открыты. Злоумышленники, немного постояв на пороге, один за другим вошли в святая святых Пантелеимонова храма. Алексей усмехнулся, увидев, как вор в подряснике сделал несколько поклонов перед престолом, но от язвительной шутки по этому поводу воздержался. Они сняли покров с престола и стали пристально рассматривать искусно отлитый крест.

Насколько Алексей мог судить, он, действительно, был из чистого золота.

Вор в подряснике благоговейно спросил:

– Ну что, профессионал, забираем? А выйдем из храма – бросим жребий, кому Бог даст владеть этим крестом.

– Слушай, – презрительно ответил Алексей, – ты Бога-то хоть не приплетай к этому. В чём-чём, а в таких делах главный, кажется, совсем не Бог. Знавал я одного такого на зоне. Тоже говорил: Бог, Бог. А сам…

Алексей не договорил. Небольшая дверь, ведущая в алтарь прямо из пономарки, вдруг открылась, и в святая святых вошел игумен Иероним.

Злоумышленники так и застыли, держа вдвоём крест в вытянутых руках, словно приветствуя отца игумена благословляющим жестом. Иероним остановился, как вкопанный, но выдержки не потерял. Подойдя к застывшим от неожиданности ворам, он приложился к кресту и, освободив его из рук воров-неудачников, положил обратно на престол. Накрыв его, он, наконец, обратился к ним, как ни в чём не бывало:

– Молитвенники мои! А вы-то что здесь делаете?

– Мы-то? – Алексей первым оправился от испуга. – Золотой крест воруем.

Игумен, прищурившись, взглянул на вора-профессионала, поднял вверх указательный палец и назидательно заговорил:

– Вот что, крест монастырский, и украсть его я вам дать не могу! Вы что, не понимаете, на что покусились? Это же святыня! Крест, видите ли, они хотят украсть! Ещё раз что-нибудь подобное сотворите, запрещу вам ходить в монастырь, понятно?

Подельники молчали. Махнув в их сторону рукой, отец Иероним подошёл к стоявшему в углу холодильнику и заглянул в него.

– Зачем я пришёл-то? – глухо прозвучало из недр холодильника. – Хотел проверить, на месте ли просфоры. Иногда так бывает – просфорник забудет, не принесёт.

Игумен закрыл дверцу, обернулся и, увидев так и не двинувшихся с места воров, заторопил их.

– Вот что, рабы Божьи, давайте-ка идите отсюда, не успеете отдохнуть до литургии. А уже после трапезы зайдёте ко мне в келью. Там я с вами и поговорю. Давайте-давайте, быстрей. – Игумен стал подталкивать их к выходу. – Мне же завтра служить.

Игумен закрыл дверь в алтарь снаружи и провёл воров через малую порту, поскольку большая была закрыта.

– Отдыхайте, завтра поговорим.

Воры, начавшие приходить в себя от изумления, пошли в архондарик. По дороге Алексей спросил своего подельника:

– Слушай, а игумен не заложит нас полиции?

– Не должен. Думаю, что всё это произошло с нами не без воли Божьей. Как ты думаешь, есть в этом смысл?

Алексей не ответил…

…На литургию они опоздали, но зато успели на сытную трапезу, где отведали и хорошего монастырского вина, и просто, но удивительно вкусно, приготовленную рыбу и осьминогов.

Поев, они стали дожидаться, когда освободится игумен. Ждать пришлось долго: сначала игумен с братьями принимали поздравления от епископов и гостей, затем был крестный ход, на время которого вору в подряснике дали послушание нести хоругвь с изображением Иисуса Христа.

Наконец, злоумышленникам удалось подойти к игумену. Он посмотрел на них не слишком дружелюбно, что, в общем, было вполне объяснимо, учитывая вчерашнее происшествие. Игумен грозно махнул рукой и пригласил их следовать за ним. Поднявшись на второй этаж братского корпуса, они зашли в келью отца Иеронима. Тот достал из письменного стола большую старую тетрадь и, надев очки с толстыми линзами, стал перелистывать её.

– Вот! – ткнул он пальцем в свои записи. – Читайте здесь.

Послушник взял тетрадь и вслух прочел:

– Каким святым молиться, чтобы избавиться от греха воровства. Преподобный Моисей Мурин и Святитель Николай Чудотворец.

– Запомните, или записать? – Игумен взглянул на Алексея и взял ручку. – Запишу, всё-таки.

Получив игуменское благословение и держа в руках бумажки с именами святых, обескураженные Алексей и его подельник отправились на паром и разговаривали до самого выхода к Уранополи.

– Знаешь, странный человек этот игумен, – продолжая беседу, задумчиво сказал Алексей.

– Да… Я по-всякому о нём думал, но теперь всё больше убеждаюсь, что он – святой. Ведь святость – это совсем не то, что ожидают люди. Как ты думаешь?

– Не знаю, я вообще далёк от всего этого.

Паром, тем временем, прибыл в Уранополи, и пассажиры высыпали на сушу. Монах указал на стоящую близ моря башню.

– Турки вешали здесь монахов, которые не хотели принимать ислам. Пойдём, подойдём?

Новоиспечённые приятели направились к башне, но, не дойдя несколько метров до цели, Алексей вдруг остановился.

– Смотри!

Рядом с ними со стороны моря, зажатые камнями, лежали несколько купюр. Алексей поднял их:

– О, брат, да тут триста евро! Как их только морем не смыло!

Неудавшиеся воры молча постояли с минуту.

– Я что думаю, брат, – Алексей хлопнул послушника по плечу. – Мне этих денег на хороший отдых, как я планировал, всё равно не хватит, а ты… купи себе билет в Россию и возвращайся.

Тот посерьёзнел.

– Знаешь, я думаю, это малодушие. Ну и что с того, что меня гоняют по всей горе, – разве Христос не призывал претерпевать лишения ради любви к Нему? Пожалуй, останусь ещё какое-то время на Афоне. Как гласит Писание – «претерпевший до конца спасётся». Буду, значит, терпеть, покуда греки меня не депортируют.

– Ну, тогда разделим пополам или бросим жребий: Европа – твоя взяла, Александр Великий – деньги мои.

Послушник заговорщицки посмотрел на Алексея.

– У меня есть другая идея.

– Выкладывай…

…Через три недели игумен Свято-Пантелеимонова монастыря получил бандероль без обратного адреса. В ней был напрестольный мельхиоровый крест. Старец в сопровождении пономаря дошел до алтаря и положил подарок на престол. Прежний крест игумен повелел рыжебородому дьякону унести в ризницу, где теперь хранился и, чуть было не украденный, сверкающий золотом крест…

Этот анонимный подарок был для старца во много раз более значимым, чем дар архиепископа Мисаила. Он говорил о том, что ещё две мятущиеся души обрели веру, которая и есть настоящее золото для души.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Покаяние Агасфера. Афонские рассказы (С. Л. Сенькин, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром -

В своей книге "Афонские рассказы" известный сектовед и историк Церкви А.Л. Дворкин предстает перед читателем с неожиданной стороны. Сборник коротких рассказов-воспоминаний, случаев из жизни, притч, так или иначе связанных с Афоном и с людьми, встреченными там автором – вот что представляет из себя эта книга. Легкий, непринужденный тон устного рассказа нисколько не мешает разговору о самых важных для христианина вещах – о молитве, смирении, аскетике; в конечном итоге – о жажде Бога и стремлении обрести и сохранить общение с Ним… В то же время читателю есть над чем улыбнуться – точный и мягкий юмор книги делает текст живым и очень близким.

РУССКИЙ МОНАСТЫРЬ

Пантелеймоновский монастырь был тогда, во время моего первого приезда на Афон (летом 1981 года), в страшном запустении. Как брошенный, опустошенный город. В начале века там жили около трех тысяч монахов. Но после революции пополнения почти не было, разве что только из числа эмигрантов. Правда, в начале семидесятых годов на Афон впервые отпустили небольшую группу монахов из Советского Союза, а незадолго до моего первого приезда туда прибыла вторая группа. Выпускать из СССР их не хотели, потому что монахи, которые селились на Афоне, получали греческое гражданство, а это фактически означало эмиграцию. С другой стороны, и греческие власти с большой подозрительностью относились к выходцам из Советского Союза. В итоге в огромном монастыре жили в то время лишь около двадцати монахов, половина из которых были очень старенькими. Поэтому поддерживать поря док на всей огромной территории, во всех зданиях, было невозможно. Несколько громадных корпусов стояли выгоревшими после страшных пожаров и смотрели на мир почерневшими пустыми проемами окон.
Немногочисленных гостей монастыря селили в гостинице, которая тогда была в ужасном состоянии - вроде нью-йоркских трущоб. Теперь уже отремонтирована, сияет кафелем и побелкой и до краев заселена паломниками. Здание гостиницы расположено за пределами монастыря. Но поскольку я был, во-первых, русский, а во-вторых, студент духовной академии, то меня пустили в сам монастырь, и жил я в монашеской келий.

Помещений было, как мне показалось, многовато даже для трех тысяч человек, корпуса, корпуса, корпуса... А сколько там было гостевых комнат и апартаментов для самых почетных паломников! По коридорам можно было бродить бесконечно: заходить, например, в гостиную, где принимали генералов, в специальные великокняжеские апартаменты, архиерейскую приемную... Ничего с тех пор не изменилось: те же портреты висели на стенах, те же бумаги лежали разложенными на столе; можно было просто доставать, листать, смотреть какие-то записи, дотрагиваться до вещей, которые оставались в неприкосновенности с тех пор... В монастырской библиотеке я мог листать рукописные книги X, XI века, написанные на пергаменте, с иллюстрациями, - то, что хранится в музеях под пуленепробиваемым стеклом. Мне довелось прочесть рукопись воспоминаний будущего архиепископа Брюссельского Василия (Кривошеи на), который в период между двумя войнами был насельником монастыря и исполнял послушание библиотекаря. Эти тетрадки, исписанные четким и ясным почерком выдающегося богослова современности и будущего архиерея я читал день или полтора напролет, оторваться было невозможно. Конечно, сейчас этот труд уже издан, и найти его и прочесть может каждый. Но то была первая - самая непосредственная, по свежей памяти, редакция книги - рукопись афонского монаха.

АФОНСКАЯ ЧИСТОТА

Вообще Афон - удивительное место. Отчасти потому, что когда представляешь себе сообщество, где нет ни одной женщины, где одни мужчины, то вырисовывается образ, ну скажем, квартиры холостяка: с пригоревшей яичницей на сковородке, разбросанной одеждой, где все кругом перевернуто и паутина по углам. Но на Афоне совершенно не так. Это идеальный поря док, идеальная чистота. Это какое-то особое, удивительное, сердечное отношение друг к другу. Конечно, как и все места на нашей пораженной грехом земле, Афон далек от идеала. Но, по-моему, это такое место, где все как-то ближе к идеалу. Ощущение намоленности этой почвы не покидает ни на минуту - стоишь ли ты в византийском храме, нимало не изменившемся со времен строительства, поднимаешься ли в горы мимо жилища отшельника, сидишь ли в библиотеке десятивекового монастыря...

ВИЗАНТИЙСКОЕ ВРЕМЯ...

Вся внутренняя афонская жизнь - жизнь совершенно особенная, по сути своей, такая же, как во времена Византии - без электричества, без машин... Так было еще в 80-е гг., сейчас, к сожале нию, многое изменилось...

Подсчет времени - тоже византийский. Полночь это закат, и все остальное время отсчиты-вается от заката. И каждый месяц часы подводятся, потому что каждый месяц закаты в разное время. При этом в разных монастырях время от личается, потому что одни находятся ближе к морю, другие - высоко в горах. Вообще же время на Афоне будто бы неподвижно.

ЛЕПТА РОССИИ

Удивительно, как много русского было вложено в Афон. В любом, даже "самом греческом" монастыре, всегда находишь что-то от русской культуры: дары ли царской семьи (не обязательно последней, может быть, более ранних поколений), русские ли блюда, самовары, еще что-то... Связь с Россией постоянно ощущается. Или вдруг ты узнаешь, что монастырь горел и был отстроен на деньги, собранные в России.

ЦВЕТОК В СТАКАНЕ

Ощущение этой особости места приходит еще и оттого, что каждый человек старается исполнить желание другого, до того, как это желание будет высказано вслух. В ответ вы тоже стараетесь угадать желание другого человека, исполнить его с опережением. И такое служение ближнему доставляет удивительную, особую радость. Мне вспоминается один эпизод. Мы прибыли на Афон вместе с моим другом православным американцем Джеффри Макдональдом (то была моя вторая поездка, летом 1982 г.).
Одну ночь мы провели в монастыре Пантократор. Мы засиделись на балконе допоздна - то есть до тех пор, пока совсем стемнело, - разговаривали с насельником монастыря - греческим монахом. Потом разошлись по своим кельям, и когда мы уже ложились спать, в дверь вдруг постучали. Открываем - оказывается, тот самый монах, который с нами разговаривал. Он принес нам стакан с водой, а в стакане - огромный, закрытый еще бутон цветка. Он сказал: "Вы поставьте его на окно. Утром, когда рассветет, он раскроется, и первое, что вы увидите, когда вернетесь в келью после литургии, - это раскрывшийся цветок". С этим монах ушел.
Это было настолько удивительно, настолько не так, как во внешнем мире... На Афоне же совершенно естественно воспринималось то, что человек хотел просто порадовать гостей красотой цветка.

МОРСКАЯ ПЕХОТА

Здесь практически в неизменном виде сохранились правила богослужения средневекового византийского христианства. Храмы освещаются только свечами и лампадами. Значительная часть службы проходит почти в полной темноте - скажем, шестопсалмие монахи читают только по памяти. Наизусть читают и многие другие части богослужения. Полунощница и утреня начинаются затемно, так как ночь - это время, когда монахи бодрствуют. Мир спит, в темноте господствуют силы тьмы, и монахи - воины Христовы, выходят на бой, защищая и охраняя всех нас.

Один американский профессор антропологии сделал весьма интересное, особенно для неправо славного человека, сравнение, проведя параллель между известным ему монашеством и армейскими подразделениями. "Если французских бенедиктинцев можно сравнить с пехотой, а итальянских францисканцев, недисциплинированных и бесшабашных - с ВВС, то афонские монахи - это морская пехота, с ее жесткой дисциплиной и тяжелейшими испытаниями при подготовке. Но зато этим элитным, всегда находящимся в наилучшей форме бойцам не страшен никакой враг!"

РАСПОРЯДОК ДНЯ... И НОЧИ

В разных монастырях утреннее богослужение начинается по-разному, по нашему времени - от половины второго до половины четвертого, и продолжается, соответственно, до половины седьмого - половины девятого утра, когда заканчивается литургия. В греческих монастырях каждый монах обычно причащается три раза в неделю, поэтому за каждой литургией много причастников. После богослужения, если это не постный день, монахи расходятся выполнять послушания и около полудня собираются на завтрак. Потом обычно дневной отдых: как во многих жарких странах, сон на Афоне делится пополам - немного ночью, немного в самое жаркое время дня. После этого опять послушание, ближе к закату - вечерня, в течение примерно часа, потом ужин. Если это постный день, то это первая и последняя трапеза. Если не постный день, то обычно на ужин часто едят то же, что и ели на завтрак, только уже холодное. После ужина - повечерие. Когда стемнеет, ворота закрываются, и дальше каждый монах рассчитывает свое время сам -ведь есть еще индивидуальное вечернее келейное правило. И даже если служба начинается в полтретьего ночи, то монахи просыпаются не меньше чем за час до этого, чтобы исполнить свою келейную утреннюю молитву.
Под праздники служат всенощную, в прямом смысле этого слова - она длится всю ночь. Самая длинная служба, на которой мне доводилось бывать, продолжалась часов шестнадцать: великая вечерня началась примерно в восемь вечера, а литургия отошла около полудня. Но то был престольный праздник монастыря. Обычная всенощная длится часов семь-восемь.
Много раз я слышал на Афоне, что такая интенсивная молитвенная жизнь не проходит "безнаказанно" - если человек все время проводит в церкви, если он все время молится, ежедневно открывает помыслы, если он, даже не будучи хорошим, все время стремится быть таковым, он не может не начать меняться к лучшему...

ВКУС ХЛЕБА С АЙВОЙ

Еда на Афоне очень простая, постная. Сами монахи едят очень мало, по понедельникам, средам и пятницам полагается только одна трапеза в день, но для гостей устраивают дополнительную - после утреннего богослужения. На завтрак обычно подают травяной чай, хлеб, варенье. Хлеб из муки грубого помола пекут один раз в неделю или в десять дней и едят, пока не кончится, и только после этого выпекают новый. Поэтому афонский хлеб, как правило, черствоватый. Но однажды я пришел на утреннюю трапезу, где был свежевыпеченный хлеб, еще горячий. Кроме хлеба, подавали чай и айвовое варенье. Я, как обычно, намазал хлеб вареньем, откусил и совершенно замер от ощущения потрясающей интенсивности вкуса - настолько оно было неожиданное, хотя то были самые простые вещи.

Мы привыкли в нашей жизни к простым вещам, мы их не замечаем, совершенно не ощущаем их вкуса, не ощущаем радости, что они нам приносят, - нам всегда хочется чего-то более сложного, изысканно утонченного, которое быстро тоже приедается, и так без конца. Но вот тот завтрак после нескольких недель жизни на Афоне как бы заново открыл красоту самых простых вещей, и надо сказать, что более вкусного завтрака у меня никогда в жизни не было.

ЧУВАШСКАЯ ПСАЛТИРЬ

На Афоне я многое узнавал о церковной жизни в России: живя в эмиграции, я, по сути, совсем ничего не знал о церковной жизни в провинции, о жизни простых верующих. Мне очень запомнился разговор с одним молодым диаконом. Он был чуваш. В их семье все были очень верные православию. Он рассказывал о том, как в детстве они с матерью и другими его братьями и сестрами ходили в церковь. Ближайшая церковь находилась в сорока километрах от их села. Автобусов не было, шли пешком. Выходили в пятницу утром и в субботу к вечеру добирались до места.
Шли через снег, через непогоду, ночевали где-то вблизи храма и на следующее утро шли на литургию. Еще этот диакон показывал мне рукописные книжки, которые приготовила ему младшая сестра, когда узнала, что он уезжает на Афон. Там был Служебник по-чувашски, переписанный от руки, такая же рукописная Псалтырь, еще что-то... Девочка хотела переписать весь Новый Завет, но услышала от кого-то, что Новый Завет по-чувашски уже издан Библейским обществом и его легко достать за границей. Потом оказалось, что Библейское общество чувашского Нового Завета тогда пока еще не переиздавало.
Честно говоря, над этими общими тетрадками в клеенчатых обложках, над этими непонятными словами, написанными кириллицей, я прослезился. Это же настоящий подвиг веры, какие нечасто можно встретить в наши дни! Девочке было шестнадцать лет. Я представлял ее себе - чем она могла бы заниматься: куда-то ходить, как-то общаться со сверстниками, бегать на дискотеки, или вот - сидеть долгие вечера, переписывать - для того, чтобы брат смог прочесть на родном языке. Причем переписано было всё шариковой ручкой, двумя цветами - красным и синим, очень ровным красивым, хотя и детским почерком. Я помню из своего детства: стараешься написать что-нибудь покрасивее. Первые строчки выходят - загляденье! А дальше и буквы начинают получаться кривоватыми и помарки появляются, и строчки начинают приплясывать... Но в этих тетрадях все было не так: почерк был красивый и ровный от начала до конца, а помарок не было вовсе! Диакон рассказал, что после революции ничего из православной литературы по-чувашски не издавалось, поэтому дома, если служили на родном языке, пользовались либо обветшавшими дореволюционными книгами, либо переписывали.

ИСПЫТАТЕЛЬ

Другой монах рассказал мне о своем друге, диаконе из России. Он был летчик-испытатель, проверял самолет. Самолет зашел в штопор и полетел на землю. Летчик был неверующим, никогда не задумывался о Боге, и вдруг, летя штопором вниз, вспомнил, как бабушка рассказывала про святого Николая. Он успел проговорить про себя: "Святой Николай, помоги!" И вдруг самолет развернуло у самой земли, и он мягко сел на колеса. Летчик был в состоянии шока. Его вытащили из машины, он не мог ни согнуться, ни разогнуться. Через несколько дней после того, как пришел в себя, он сказал, что будет служить Богу в Церкви. Естественно, все его отговаривали, жена отказалась за ним следовать. Он ушел в отставку и принял монашество.

ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ МОНАХОМ

Однажды - в мою четвертую поездку на Афон - уже из России, в 2001 году - мой знакомый, предприниматель, довольно состоятельный человек, стал расспрашивать одного монаха греческого монастыря о его жизни. Ему все хотелось узнать, сложно ли быть монахом. На это монах (принявший православие француз из старой хорошей семьи) сказал ему, что быть монахом очень просто; сложнее всего - стать монахом, решиться на это. С тех пор как он монах, каждый день для него - это праздник: весь груз житейских забот с него снят, он может спокойно размышлять о своей духовной жизни, разговаривать с Богом, молиться Богу. Жизнь же в миру намного тяжелее: нужно думать о хлебе насущном, нужно кормить семью, а это постоянно отвлекает. Он сказал, что преклоняется перед подвигом тех христиан, которые живут в миру, и очень их уважает, потому что у него в этом смысле жизнь несравненно легче.

ПРЕДСМЕРТНАЯ ИСПОВЕДЬ

Мне вспоминается исповедь в монастыре Григориу. Тогда (в 1981 году) игумен Георгий, который поныне здравствует, рассказал мне одну историю. Ему довелось принимать предсмертную исповедь у одного священника в небольшом городке в Греции. У священника было двое детей с очень большой разницей в возрасте - старший сын и много младшая дочь. Сын поехал в Афины учиться, и с ним произошла трагедия - он погиб. Труп юноши был найден в пустынном месте. Ясно было лишь то, что его забили до смерти. Хотя сын был очень церковным и вел благочестивую жизнь, креста на нем не нашли. И вот это отсутствие креста очень томило душу несчастного отца. Убийц тогда не нашли, преступление осталось нераскрытым.
Прошло время, дочь священника выросла и у нее появился жених. Молодой человек был постарше нее, ходил к ним в дом и был хорошо принят. Священнику, к тому времени овдовевшему, он нравился. Но сделать предложение он все как-то не решался. Через некоторое время, когда было уже очевидно, что они друг друга любят, жених попросил у священника об исповеди. Тот согласился, и молодой человек признался, что полюбил его дочь и их семью, но должен сказать, что он их недостоин, потому что он - убийца. Одно время, довольно давно, он был в дурной компании, они загуляли, и поздно ночью пристали к какому-то юноше - а это было в Афинах. Тот стал их усовещивать, взывать к их совести, что их еще больше озлобило, они начали его избивать и забили его до смерти. Тогда жених, самый младший из той компании, из какого-то лиховства, сорвал с юноши золотой крест, который до сих пор носит при себе. С этими словами он показал священнику крест, в котором тот узнал пропавший крестильный крест своего сына. В тот момент священнику показалось, что пол уходит из-под его Ног, сам он едва не упал. Он взмолился, чтобы Бог придал ему силы. А молодой человек про должал: "Вы видите, такой отверженный Богом человек, как я, не может быть мужем вашей дочери. Простите меня".
Священник ответил: "Как я могу не принять тебя в свою семью, если Сам Бог принимает твое покаяние?" Сыграли свадьбу, и все фотографии сына священника под благовидным предлогом были убраны подальше, чтобы муж его дочери никогда не догадался, что он убийца брата своей жены. Так этой тайны никто и не узнал. Священник рассказал это лишь отцу Георгию, в предсмертной исповеди.

ОТЕЦ МАКСИМ

Вообще на Афоне можно встретить монахов со всех концов света, из самых разных стран. Чтобы здесь остаться, монаху достаточно просто приехать в один из монастырей, и если его там примут, то на этом дело и заканчивается. Никаких особых требований или условий выполнять не надо. Однако желающих остаться на Афоне навсегда не так уж много. Дело в том, что жизнь здесь довольно тяжелая, не каждый может это выдержать. Это постоянное недосыпание, недоедание, долгие службы... Но в принципе, это очень здоровый образ жизни, и большинство афонских монахов в очень хорошей физической форме.
Как-то мы с Джеффри Макдональдом решили подняться на вершину горы Афон - 2033 метра над уровнем моря, причем гора начинается прямо от моря, так что подниматься нужно все эти метры до одного. Начали подъем мы вечером, так что, поднявшись метров восемьсот, стали искать ночлег. Постучались в одиноко стоящую келью (хижину с домовой церковью, где обычно живут один-два монаха) и были встречены почтенного возраста старцем с густой белой бородой. Старец назвался архимандритом Максимом и очень обрадовался, узнав, что я из России. Оказалось, что когда-то давно он стажировался в Московской духовной академии и до сих пор неплохо говорил по-русски.
Отец Максим подвизался на Афоне уже без малого пятьдесят лет, а последние годы поселился в этой келье в поисках уединения. Принял он нас как родных, на ужине не знал, чем еще попотчевать, открывая одну консервную банку за другой из своих совсем небогатых запасов. Наутро, после литургии, снабдив хлебом и оливками и показав дорогу, он отпустил нас на гору. Мы пошли налегке, оставив все свои вещи у него, чтобы забрать их на обратном пути. Подъем был довольно крутой, но за каждым поворотом открывались такие виды, что дух захватывало. Мы часто останавливались, передыхали, оглядывались, делали фотографии, читали молитвы и псалмы. Когда кончилась зона леса и горная порода стала выходить наружу, мы остолбенели - это был сплошной белый мрамор! В конце концов, вся растительность кончилась и мы продолжили свое восхождение среди сверкающего на изломах белого мрамора. Ничего подобного видеть мне не приходилось - я вдруг оказался в какой-то давно забытой русской народной сказке моего детства: "А за тремя морями, за тремя лесами стоит, касатик, беломраморная гора"!
На вершине - малюсенькая часовня, посвященная Преображению Господню (там служат всенощную и литургию раз в год - на этот праздник), а чуть выше нее - большой железный крест, венчающий гору. Мы немного посидели на камнях, обследовали окрестности, спели тропарь Преображению и потихонечку пошли назад. Всего вся дорога туда и обратно до кельи отца Максима - заняла у нас около шести часов. "Где вы были так долго? Я уже начал волноваться за вас, - встретил нас старец. - Надеюсь, ничего не случилось?" Мы заверили его, что все в порядке, просто поднялись и спустились. "Тогда вы, наверное, вычитали там на вершине всенощную, - предположил отец Максим, - иначе где бы вы пропадали так долго? У меня эта дорога занимает не более двух часов!"

ДЖОРДЖИО

Бывали случаи, когда уже решившие остаться на Афоне люди отступали назад. Так, один мой замечательный римский знакомый, из русских эмигрантов, православный архимандрит отец Гермоген, поведал мне историю своего духовного чада - православного итальянского барона, профессора. Этот барон очень любил ездить на Афон и хотел стать афонским монахом. Но отец Гермоген все не благословлял его на этот шаг. В конце концов, он собрался и уехал без благословения отца Гермогена. Поселился на Афоне в одном из монастырей, стал послушником, прожил так около года, очень ревностно выполнял все правила и послушания и радовался такому повороту в своей жизни. Потом через год игумен ему сказал: "А теперь, Джоржио, готовься, завтра вечером будет твой постриг". Джоржио всю ночь не спал: думал про свою тетю в Риме, думал про свое поместье в Калабрии, про маму, которая в этом поместье, еще про что-то... Утром, как только рассвело, он собрал чемоданчик - и назад в Рим.

"ОБНАЖЕННЫЕ ОТЦЫ"

А ведь на Афоне есть множество исключительных подвижников. Во многих монастырях вам рас скажут об "обнаженных отцах", уединенно живущих в пещерах на недоступном скалистом южном окончании полуострова и много лет не имеющих никаких контактов в людьми (кроме избранного брата, приносящего им Причастие), так что даже и всю одежду износили уже. Непременно расскажут о том, как какие-нибудь немецкие туристы случайно забрели в одну из таких пещер и увидели там следы скудного жилья, но не нашли обитателей. Потом они, дескать, рассказали об этом в ближайшем монастыре, взялись продемонстрировать эту пещеру, но уже не смогли ее отыскать...
На вершине горы Афон мы с Джеффри обнаружили нечто подобное - даже не пещеру, а щель между двумя глыбами мрамора. Там лежала соломенная подстилка, а рядом стояла железная бочка с ржавой водой, в которой плавал полиэтиленовый мешок с листьями салата. Когда мы спускались, мы встретили жителя вершины - сравнительно молодого (черная борода) монаха в стареньком выцветшем подряснике. Он поднимался наверх, неся глиняный кувшин с питьевой водой (ближайшая к вершине питьевая вода на уровне 1200 метров). Мы попросили его благословения, спросили его имя (оказалось, монах Дамаскин) и предложили остававшиеся у нас хлеб и оливки, которые он, к нашей радости, принял. Вот такая мимолетная афонская встреча...

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

Когда я в первый раз ехал на Афон, я совсем не представлял себе, что я там увижу. Я думал о нескольких монастырях, которые можно будет обойти за пару дней и оставил Афон на самый конец своего первого месячного путешествия по святым местам Греции. Я рассчитывал пробыть там четыре дня. Но, конечно, все вышло иначе. Афон оказался громадным полуостровом - около 80 километров длиной и до 8 шириной. Причем это расстояния по прямой, а когда идешь пешком горными тропами, они, естественно, чуть ли не удваиваются. Машин тогда почти что совсем не было, так что максимум, на что можно было надеяться - это подгадать и подъехать часть пути на катере, раз в день проходящего вдоль берега. Афон меня потряс. Естественно, я отказался от всех остальных своих планов и оставался там десять дней - сколько только мог.

Я просчитал все по часам: утром уезжаю на катере с Афона, потом пересаживаюсь на автобус до Салоников, оттуда ночным автобусом еду в Афины, а наутро у меня был самолет в Нью-Йорк. В аэропорт я прибывал за два часа до отправления, то есть все сходилось до последнего мгновения.
Уезжать не хотелось страшно, но делать было нечего. Последнюю ночь я провел в Пантелеимоновском монастыре. Утром, перед прибытием катера я зашел попрощаться с отцом Сергием, с которым мы очень подружились. И тут отец Сергий говорит: "Ты зачем уезжаешь? Останься еще дня на четыре". Я ответил, что очень бы хотел остаться, но не могу, так как у меня назавтра билет на самолет до Нью-Йорка. Отец Сергий повторяет: "Послушай меня, оставайся дня на четыре". Я снова ответил, что не могу, хотя уезжать мне совсем не хочется, что у меня на душе кошки скребут, что он разрывает мое сердце, но что если я свой самолет пропущу, то билет самый дешевый билет до Америки пропадет, и вернуться мне будет не на что, а в это время начнется учебный год и вообще, отец Сергий, вы не понимаете, тут Афон, тут все по-другому, а там мир, там самолеты летают по рас писанию, опоздавших не ждут и билетов не возвращают... Но отец Сергий со странной настойчивостью снова и снова повторял про четыре дня, на которые я должен остаться. В конце концов, я не выдержал: "Ну, все, отец Сергий, до свидания, вот мой катер, я пошел, надеюсь, еще вернусь, и мы с вами увидимся", - и уехал.

В Салониках я сел в ночной автобус, приехал в афинский аэропорт. Весь взмыленный, с опозданием, несусь к своему самолету, подбегаю к стойке и вижу: висит большое объявление о том, что началась забастовка авиадиспетчеров, и все полеты на четыре дня отменены... Возвращаться на Афон не было ни денег, ни специального разрешения. Так что четыре дня я сидел в Афинах - пыльном, душном, жарком городе и думал о своих грехах.

ГЛАВНОЕ ДЕЛО НА ЗЕМЛЕ

Возможно, после моего рассказа, после других рассказов об Афоне создается впечатление, что это довольно удаленное от реальной жизни место. Это не так. Афонская жизнь, на мой взгляд, - самая реальная жизнь из того, что есть. Скорее даже, это мы все живем какой-то полуреальной жизнью, в постоянном беге, в постоянной занятости, стрессах, попытках удовлетворить потребности, строить планы, реализовать мечтания, которые почему-то не реализовываются... На Афоне живут, выражаясь современным языком, очень "конкретной" жизнью. Очень земной, конкретной, наполненной жизнью. И занимаются афонские монахи самым главным на земле делом - молитвой обо всех и за всех. Кто знает, не было бы Афона и афонской молитвы, продолжался ли бы еще наш мир?..

МАШИНА ВРЕМЕНИ

Есть в Иерусалиме туннель, который сохранился до наших дней со времен пророка Исайи. Свидетельство о нем можно найти в двадцатой главе 4-й Книги Царств. Во время осады города ассирийцами по этому туннелю в Иерусалим поступала вода. Собственных источников водоснабжения в городе не было, и царь Езекия заблаговременно распорядился прорубить в скале туннель - чтобы обеспечить город водой на время осады. Теперь по этому туннелю можно спокойно пройти: вода сочится только по дну, снимаешь ботинки, зажигаешь свечку (или фонарик) и шлепаешь босиком весь путь от начала до конца (всего метров восемьсот) через всю скальную породу.
Этот туннель остался неизменным на протяжении тысячелетий. На стенах видны следы работ подданных царя Иезекии; можно понять, как и чем они рубили - где киркой, где мотыгой. Можно вложить руку в эти следы от ударов и почувствовать связь с человеком, который когда-то оставил эту вмятину, то есть материальную связь с современником пророка Исайи. Своего рода машина времени...
...Странное и удивительное чувство - ощущение восстановленной преемственности поколений. Видеть, держать в руках, рассматривать вещи, которые были оставлены в этом месте кем-то, почти в доисторические времена. На Афоне мне довелось почувствовать то, что, может быть, чувствовали археологи в Помпеях: известно, что когда город раскопали, все там было засыпано вулканической пылью и пеплом, поэтому сохранилось в том виде, как было в день катастрофы. Это сравнение приходит на ум, когда я вспоминаю об афонском монастыре св. Пантелеймона, где я будто бы попал в дореволюционный мир. Мир, в котором ничего не менялось, мир, который был законсервирован во времени. Будто бы мне с помощью машины времени удалось прикоснуться к тому, чего уже нигде не оставалось в едином ансамбле. Старые портреты, старые интерьеры, старые книги... Более того, я даже пил там дореволюционный чай. То есть чай, который был привезен в монастырь еще до революции. К моему времени он уже кончался и монахи довольно редко его использовали - угощали только особых гостей, остатками как еще полвека назад казалось, неисчерпаемых запасов. Я бережно раскрывал старые упаковки чая, запечатанного когда-то и кем-то, давным-давно... Упаковки, которые были куплены на пожертвования каких-то благочестивых людей, чьи имена навсегда сокрыты от меня. И вот мне выпало раскрывать эти упаковки теперь, заваривать их чаи, пить его и поминать неизвестных благотворителей... Эти люди когда-то жертвовали на монастырь, помогали деньгами, присылали посылки... В итоге их жертва дошла до меня уже в конце XX века.

О КРОЛИКАХ, КОТЯТАХ И КУВШИНЕ С МОЛОКОМ

Из каких только стран туда не приезжают! Можно говорить об особом притяжении Православия, которое испытывают многие люди иных религиозных традиций. И зачастую это притяжение «срабатывает» через Афон. С некоторыми встреченными на Святой Горе паломниками у меня завязались длительные отношения. Об одном из таких людей я хочу сейчас рассказать.

Когда мы с Джеффри Макдональдом автостопом добирались от Лондона до Афона, то на самом последнем этапе нашего долгого пути, Салоники – Уранополис, пришлось купить билеты на автобус и пересесть на платный транспорт: иначе последующие несколько десятков километров по проселочным дорогам мы добирались бы неизвестно сколько.

В автобусе мы заметили молодого итальянца, о чем-то допрашивавшего водителя, правда, совершенно безуспешно, так как оба говорили лишь на своих родных языках. Поскольку сразу после эмиграции из Москвы я провел четыре месяца в Италии в ожидании американской визы и сколько-то итальянского успел набрать, а сейчас, спустя пять лет, что-то еще помнил, то вмешался и предложил свои переводческие услуги. Так мы познакомились с Марко, с тех пор ставшим одним из самых близких моих друзей (вот они – афонские подарки на всю жизнь). Живет он в сорока километрах к северу от Милана в городке Индуна Олона совсем недалеко от швейцарской границы.

Марко был благочестивым римо-католиком, впервые услышавшим о Православии и решившим отправиться на Афон – в самую его сердцевину, чтобы получить информацию, так сказать, из первых рук. Мы с Джеффри стали первыми православными, с которыми он познакомился. С тех пор его интерес к православной вере не ослабевает, хотя позиции свои он не сдает без самого тщательного исследования. Помню, как после одного жаркого спора Марко, обозначив точку на ладони, сказал: «Предположим мы – тут». Потом он обозначил другую точку: «А Бог – тут». Далее, он провел прямую между двумя точками: «Православие приводит нас к Богу так». Затем он провел между этими же точками извилистый и длинный зигзаг и, с надеждой взглянув на меня, спросил: «Как ты считаешь, но хоть так попасть к Богу у нас, у католиков, есть шанс?» Как и в разговоре с датским учителем, я был тронут смирением и верой моего друга.

Конечно, резонно задать вопрос, почему он так и не стал православным? Тут встает очень важная проблема инкультурации. Для многих, даже теоретически согласных с правотой православия, оно остается чужой – русской, греческой, румынской верой. «Да, этим народам больше “повезло”, – рассуждают такие люди, – им открыта полнота истины. Но у нас есть собственный путь, следуя по которому, спасались наши предки».

Принять православие для них равносильно измене собственной традиции, обычаям и обрядам, впитанным с молоком матери. И чем больше человек связан со своими корнями, тем сложнее ему сделать этот шаг. Американцу это легче, чем европейцу, а особенно такому европейцу, как Марко: не просто итальянцу, но жителю Ломбардии, и не просто Ломбардии, но ее северного, горного края, всей толщей бесчисленных поколений связанных с этой землей. Марко знает своих предков на много поколений назад, и все они были ревностными римо-католиками, да и сейчас вся его семья и весь круг его друзей и общения тесно связан с тамошней активной церковной жизнью. Весь этот груз, к сожалению, делает принятие им православия чрезвычайно проблематичным. Но с другой стороны, невозможное человекам возможно Богу, тем более что Марко к своей христианской вере относится очень серьезно и по части чистоты жизни, молитвы и добрых дел может служить примером для весьма многих…

Познакомившись с Марко в автобусе, мы вместе доехали до Уранополиса, вместе поужинали в придорожной забегаловке, вместе переночевали на пляже в своих спальных мешках, а затем рано утром погрузились на катер и отправились на Святую Гору. Когда истекли четыре полученных им дня, Марко, потрясенный увиденным, отбыл на родину, пригласив нас погостить у него, когда, по пути назад, мы будем проезжать через его края.

Пробыв месяц на Афоне, мы доехали до Патраса, где навестили моего однокурсника по Св.-Владимирской академии (он был греком и проводил лето у родителей), оттуда на пароме прибыли в Бриндизи и неспешно автостопом поехали на север – в Рим, Умбрию, Тоскану, Эмилию Романью и, наконец, в Ломбардию, столицей которой является Милан. Все это время я практиковал свой полузабытый итальянский и кое в чем преуспел. Во всяком случае, дней через десять, когда мы доехали до Милана, устную речь я уже понимал довольно свободно и болтал, хоть очень неграмотно, но бегло.

В Милане мы купили телефонные жетоны и стали звонить Марко. Но тут вышла заминка: пожилая женщина, ответившая на мой звонок, явно говорила по-итальянски, но при этом я ровно ничего не мог понять!

Переспросив несколько раз и убедившись в безнадежности затеи, я стал отлавливать англоговорящих прохожих. Найдя подходящего человека, я попросил его провести переговоры вместо меня. Оказалось, что на звонки отвечала бабушка Марко, коренная ломбардка, умеющая говорить лишь на местном диалекте, разительно отличающемся от стандартного языка. К счастью, мой переговорщик тоже оказался из тех краев и понимал диалект. Все в конце концов разрешилось, через пару часов в Милан приехал Марко и забрал нас к себе домой.

Он жил с родителями в просторном, хотя еще недостроенном, доме на северной окраине своего городка у самого подножия Альп. Отец его, полжизни проработавший в типографии, только что вышел на пенсию, и, построив свой дом и заведя натуральное хозяйство, с наслаждением работал на земле. При доме был большой фруктовый сад, огород, птичник и крольчатник. Мать Марко с большим удовольствием подавала на стол собственную продукцию. Сам наш новый друг учился на юридическом факультете миланского университета, а сейчас, летом, помогал родителям по хозяйству. Семья была дружная и очень гостеприимная, приняла нас, как родных. Мы прожили у Марко дня три, во время которых он ежедневно возил нас по окрестностям, показывая местные достопримечательности и знакомя со своими многочисленными друзьями. Меня итальянцам представляли как Сашу – всем очень нравилось такое экзотическое русское имя почему-то с женским окончанием, а Джеффри у них проходил, как Гофредо – итальянский эквивалент имени Готфрид, вариантом которого является Джеффри.

Тут и произошла забавная история, которую я хочу рассказать. Солнечным утром Джеффри сидел на пороге дома и гладил пушистого белого кролика, уютно разместившегося у него на коленях. Эту идиллическую сцену заметил отец Марко, проходивший мимо.

«Гофредо, – обратился он к моему другу, – я вижу, ты любишь кроликов?»
«Да, очень люблю», – ответствовал Джеффри.
«Отлично, – подытожил старый итальянец, – сегодня вечером приготовим жаркое из крольчатины!…»

На следующее утро сцена развернулась почти такая же. На пороге сидел Джеффри и играл с сереньким котенком, громко мурлыкавшим свою песенку.
Проходивший мимо по своим хозяйственным делам отец Марко жизнерадостно его приветствовал:
«Доброе утро, Гофредо! Я вижу, ты любишь котят?»
«Нет, ничуть не люблю!» – в панике завопил Джеффри, спихивая котенка с коленей.
…

Закончить же эту историю я хочу пересказом бытующего в семье Марко предания о чудесной помощи его прабабке, которая удивительным образом перекликается с ранее рассказанной историей о критском митрополите Иринее.

Дело было во второй половине XIX в. Сравнительно молодой женщиной оставшись без мужа, прабабушка Марко чрезвычайно бедствовала и дошла до такой нищеты, что больше ей нечем было кормить пятерых маленьких детей. Оставив их дома, мать пошла в соседнее село попытаться раздобыть какой-либо еды, хотя знала, что и там надеяться ей не на что. Но возвращаться домой и смотреть в глаза голодным детям было невыносимо. В глубоком унынии она шла тропинкой посреди поля и вдруг ее посетила мысль о самоубийстве. После смерти мужа жизнь ей стала не мила, а детям она все равно помочь уже не сможет. Слезы потекли по лицу несчастной вдовы, взгляд ее затуманился, и она не заметила, откуда в открытом поле появился хорошо одетый господин, шедший к ней навстречу. В деревенской местности все друг друга знают, но этот молодой мужчина с небольшой бородкой был несомненным чужаком.
Но при этом он говорил на варианте ломбардского диалекта, который знали лишь жители тех мест. Незнакомец участливо спросил, отчего она плачет, и когда молодая крестьянка рассказала ему о своем горе, велел возвращаться домой к детям, заверив, что помощь придет.

«А то, о чем ты сейчас думала – великий грех, – вдруг добавил он, – впредь не допускай этих мыслей до себя! И никогда не оставляй надежду на Бога, имя Которому – Любовь».

Пораженная прозорливостью незнакомого молодого человека, вдова развернулась и побежала домой.
На крыльце она увидела большой кувшин с молоком и несколько буханок хлеба. Вечером того же дня ей предложили выгодную работу, и дела ее стали выправляться.
Прабабушка моего друга до конца дней своих верила, что ей явился Сам Господь и веру свою передала детям и внукам.

По материалам изданий "Православие и Мир", "Фома", "Русская Неделя"

Я никогда не увижу тебя: твоих таинственных гор и строгих монастырей, уединённых келий и калив, каменистых тропинок Карули и вершин Катунакии, не спущусь к синим волнам Эгейского моря, не проснусь от звука деревянной колотушки в паломнической гостинице - архондарике. Это особенное место - здесь люди не рождаются, они здесь живут, молятся и умирают, чтобы войти в Царство Небесное. Живут хоть и в теле, но монашеской - равноангельской жизнью. И сам Афон гораздо ближе к небесам, чем к земле.

Монашеская республика Афон недоступна для женщин. Но я могу услышать истории об Афоне своего первого духовного наставника - игумена Савватия.

Закончилась трапеза в монастыре, прочитаны благодарственные молитвы. Сёстры снова присели и ждут, затаив дыхание. Отец Савватий внимательно оглядывает духовных чад:

Ну, что ж - спрашивайте…

Выслушивает многочисленные вопросы и отвечает на них, а потом просто рассказывает:

На Афоне, как вы знаете, я был семь раз, жил и трудился там каждый раз в течение нескольких недель. Что такое Афон для меня? Трудно ответить односложно… Афон - это духовная школа, школа жёсткая… Долго жить бы там я не смог: это не моя мера подвига. Немощен духовно… Жить на Афоне - это вообще подвиг. Афон - не курорт, Афон - духовная лечебница.

Там всё становится на свои места. Получаешь такую духовную встряску! Человек теряет свою напыщенность и чувствует себя странником Божиим. Афон человека отрезвляет, и ты понимаешь, как ты должен жить, и что ты должен делать.

Отец Савватий улыбается:

Раньше, когда был духовным младенцем, ездил в обычные монастыри, по святым местам… Теперь же подрос немного - двадцать пять лет рукоположения в священники - в первый класс духовной школы пошёл… От манной каши устал, ищу твёрдую пищу. А на Афоне как раз твёрдую пищу едят…

Кому полезно побывать на Афоне? Священникам и монахам в первую очередь… Получить духовную зарядку для пастырской деятельности. Ну, и мирянам полезно… Кому Божия Матерь открывает дорогу, тому и полезно…Если не будет воли Пресвятой Богородицы, то и президент не сможет прилететь.

А какой-нибудь простой сельский батюшка, у которого в бороде, может, солома, от того, что трудится целый день напролёт, и сено ещё своей коровке успевает накосить, так вот, этот самый сельский батюшка в старенькой рясе помолится Царице Небесной: «Пресвятая Богородица, помоги мне попасть на Афон!» Смотришь - а он через месяц на Афоне!

Поэтому, когда меня спрашивают, что нужно сделать, чтобы попасть на Афон, я отвечаю: «Молиться Пресвятой Богородице».

Первая ночь на Афоне

Первый раз я оказался на Афоне в 2000 году. А меня тогда как-то смущала мысль, что я духовник и строитель женского монастыря. Хоть и построен был монастырь по благословению моего духовного отца, архимандрита Иоанна Крестьянкина, хоть и предсказал его основание старец протоиерей Николай Рагозин, всё же мучили меня помыслы: «Что я здесь, на Митейной Горе, делаю? Моё ли это место? Может, бросить всё: монастырь этот женский, сестёр, всех этих бабушек - и уехать на Афон? Подвизаться там… Или просто в мужской монастырь уйти?»

И вот - первая ночь на Афоне… Стою на службе. Три часа ночи. Вечером не удалось вздремнуть, больше суток без сна… Электричества в храме нет, горят свечи, идёт молитва. Душно, у меня голова закружилась, вышел в притвор, сел на скамеечку. Там было посвежее, с улицы тянуло прохладой, а звуки службы хорошо доносились из храма. Закрыл глаза и стал молиться.

Вдруг - слышу: шаркает ногами старенький схимонах, согбенный весь. Подошёл ближе, сел в углу притвора на каменное седалище, лица не видно, только борода белая и лик светлый - прямо в темноте светится. Перекрестился и негромко спрашивает:

Иеромонах, - отвечаю.

Где служишь и сколько?

В женском монастыре, тринадцать лет.

Спрашивал он так властно, как власть имеющий. И у меня сбилось дыхание, я понял, что в эту первую ночь на Афоне, я услышу то, о чём молился долго перед поездкой: чтобы Господь и Пречистая открыли мне волю Свою о моём дальнейшем пути.

А схимник сказал, так, как будто знал о моих смущающих помыслах, о том, что хочу я уйти из женского монастыря. Сказал кратко и предельно просто:

Вот, где живёшь - там и живи. Никуда не уходи. Там и умереть должен. Донесёшь свой крест - и спасёшься.

Молча встал и ушёл медленно, по-старчески шаркая ногами. А я сидел и думал, что ведь я ни о чём не вопрошал его, не пытался начать беседу. Вот так в первый день моего пребывания на Афоне Господь явил мне Свою волю.

Афонские старцы

Да… Там, на Афоне, такие старцы подвизаются… О некоторых и не знает ни одна живая душа… В кондаке службы афонским святым о подвижниках Святой Горы говорится: «Показавшие в ней житие ангельское»…

Мне рассказывали, как в семидесятые годы группа наших русских священников приехала на Афон. Остановились в Свято-Пантелеимоновом монастыре. Пошли погулять по окрестностям, наткнулись на брошенный скит. Решили на следующий день послужить там Литургию, спросили у афонской братии про этот скит, получили ответ, что давно там никто не живёт и не служит.

И вот начали Литургию, и во время службы видят: ползёт в храм древний-древний старичок-монах. Такой старенький, что ходить давно не может, только ползком кое-как передвигается. Про него даже самые старые монахи Свято-Пантелеимонова монастыря не знали. Видимо, был он из тех, ещё дореволюционных монахов. Приполз и говорит еле слышно:

Божия Матерь меня не обманула: обещала, что перед смертью я причащусь.

Причастили его, и он умер прямо в храме. Как он жил? Чем питался? Причастился - и ушёл к Богу и Пресвятой Богородице, Которым молился всю жизнь.

Пешком по Афону

После первой поездки на Афон и встречи с афонским старцем смущающие меня помыслы перейти в другой монастырь или вообще уехать на Афон - отошли. Прошло несколько лет… Какое-то время у нас в монастыре было спокойно. Но вообще в монашеской жизни полного покоя никогда не бывает. Если правильно подвизаться, вести духовную брань, то скорби и искушения - неотъемлемые спутники этой брани.

Началась и у нас череда тяжёлых искушений, внутренних и внешних. Главное оружие в духовной битве - молитва. Мы, конечно, молились всем монастырём. Но, видимо, наших слабых молитвенных сил было недостаточно, и нам требовалась духовная помощь и поддержка. И меня благословили помолиться у афонских святынь - там, где небо ближе к земле, где идёт непрерывная молитва за весь мир.

Раньше люди, вознося свои молитвы к Богу, давали какой-то обет: посетить святые места, какой-нибудь известный монастырь. Шли зачастую пешком, так, чтобы принести Господу свои труды. Мне тоже хотелось к своим молитвам о родном монастыре приложить какой-то труд, какую-то жертву. И когда я попросил благословения на такой труд, меня благословили с молитвой пройти пешком по Афону и в каждом монастыре, прикладываясь к его святыням, молиться и просить о помощи.

Страшные Карули

И вот, когда я шёл пешком по Афону, то побывал и на Карулях.

Февраль. Дома, на Урале, снега лежат, вьюга метёт, а здесь, на Афоне, восемнадцать градусов тепла, сажают картошку и лук…

«Карули» - катушка, подъёмное устройство, с помощью которого монахи-отшельники, не спускаясь со скалы, могли выменять у проплывавших мимо рыбаков продукты: рыбу, сухари, оливки в обмен на своё рукоделье. Карули, или Каруля, находятся в самой южной части Афонского полуострова недалеко от Катунакий.

Карули - это неприступные скалы, узкие тропки, пустые кельи, бывшие когда-то пристанищем монахов-отшельников. В скалах - гнёзда ласточек, и домики отшельников, пристроенные к этим скалам, похожи на гнёзда птиц. Есть Внешние Карули и Внутренние, или Страшные, названные так, потому что кельи монахов - прямо в скалах, подниматься туда и вообще передвигаться, держась за цепи и проволоку, - опасно и просто страшно.

Паром из Дафни достиг конечной остановки на Карулях, и я вышел один на бетонную пристань - арсану. Тропинка от пристани каменными ступенями поднималась в горы, и, поднявшись, я обнаружил остатки маленького храма - параклиса и сгоревшей кельи жившего здесь знаменитого карулиота-схиархимандрита Стефана Сербского. Рядом была и пещера, в которой, как я знал, когда-то подвизался архимандрит Софроний Сахаров, чадо афонского старца Силуана.

Недалеко от сгоревшей кельи жили русские: иеромонах отец Илья и инок. Мы познакомились. Они жили здесь два года и ещё успели застать в живых отца Стефана. Я читал о нём раньше, а теперь вот услышал о нём от людей, которые знали его лично.

Отец Стефан

Серб по происхождению, во время второй мировой войны он был антифашистом и участвовал в Сопротивлении. Рассказывал, как его вместе с другими бойцами Сопротивления арестовали и повели на расстрел. Отец Стефан дал обет Божией Матери, если останется в живых - уйдёт монахом на Афон. Когда стали стрелять, его будто подтолкнуло, и он побежал. Чувствовал, как пули обжигают спину, руки, щёку, не причиняя ему вреда. И немцы за ним не погнались, что тоже было чудом.

После войны принял постриг на Афоне и подвизался здесь без малого пятьдесят лет. Знал несколько иностранных языков, писал духовные статьи, наставления. Отец Илья видел, как старец трудился на террасе, и белоснежные голуби слетались и садились ему на плечи, а когда он заканчивал писать, голуби улетали.

Как-то к отцу Илье приехал друг из России, и он повёл его к отцу Стефану благословиться. У почти восьмидесятилетнего старца - глаза голубые, как небо, он много лет не мылся по обычаю афонских монахов, при этом никакого запаха не было. Он мало ел, предпочитал сухоядение: в карманах всегда была сухая вермишель, которую ел сам и кормил ею птиц.

На Благовещенье спускал со скалы в море сеточку и просил: «Божья Матерь, пошли мне рыбки». Тут же вытаскивал, и в сети всегда была рыба.

Когда ремонтировал свою обветшавшую келью, друг привозил ему стройматериалы. У этого друга была дочка лет пяти, Деспина. И вот, когда старец нуждался в помощи друга, он выходил к морю и громко просил: «Деспина, скажи папе, чтобы он ко мне приехал, он мне нужен!» И девочка бежала к отцу: «Папа, тебя отец Стефан зовёт». Почему он не обращался с этой просьбой непосредственно к другу? Может, ребёнок по своей чистоте мог услышать духовный призыв лучше, кто знает… И вот, когда друг приезжал, то спрашивал: «Отец Стефан, ты меня действительно звал?» И старец отвечал: «Да, я просил Деспину передать тебе, что я тебя жду».

Последнее время он немного юродствовал, прикрывая юродством свои духовные дары. Если приходили русские, отец Стефан пел «Подмосковные вечера». И вот когда они пришли, он спел им песню, а потом поставил на огонь чайник, чтобы угостить чаем. Друг отца Ильи смотрел на отшельника недоверчиво: какой-то старичок, песни распевает - и это и есть старец-молитвенник?!

А чайник был старый, закопчённый, без ручки, только рожок. И вот когда вода в чайнике закипела, то отец Стефан взял его за бока обеими руками прямо с огня и стал разливать в кружки чай. Оба гостя смотрели на это с ужасом: чайник был раскалённым. А старец спокойно разлил чай и не получил при этом никакого ожога.

Отец Илья рассказал, что, когда Америка бомбила Сербию, старец горячо молился и вносил свой духовный вклад в защиту родины через молитву. И скорбь так передавалась ему, что он испытывал сильнейшие духовные страдания. В это время и сгорела его келья. Были ли на это духовные причины? Мы можем только догадываться об этом. А когда он переселился в пещеру, продолжая молиться о соотечественниках, погибающих в пламени взрывов, загорелась и пещера.

Умер отец Стефан в Сербии. Перед смертью он вернулся на родину, в монастырь, где настоятельницей была его родственница, и почил на праздник Введения Пресвятой Богородицы во храм. И Та, Кому он молился столько лет, приняла его душу.

Камушек из пещеры

Сгоревшая келья отца Стефана была пристроена к пещере, где жил когда-то архимандрит Софроний Сахаров. А когда я поехал на Афон, одна инокиня, очень почитающая старца Силуана и отца Софрония, просила меня привезти из его пещеры хоть камушек. Я не знал, где эта пещера находится. Тогда эта просьба была для меня равносильна тому, что у меня попросили бы камушек с Марса. И вот я зашёл в ту самую пещеру. Там капала вода. Я поднял с земли камушек и понял, что только что исполнил просьбу инокини.

Гостеприимная встреча

Иеромонах, отец Илья, предложил мне переночевать в их жилище. Место мне уступили у самого входа, предложили старое одеяло и даже старую рваную подушку.

Я очень устал и был рад такой гостеприимной встрече. Приближалась ночь, и мы, помолившись, стали готовиться к ночлегу. Я лёг ногами вглубь пещеры, а головой ко входу, так, что видел звёздное небо. Лежал и думал о том, что такой романтический ночлег напоминает детские походы в лес. Но скоро стало понятно, что с детскими походами ночлег на Афоне не имеет ничего общего. Я много слышал об афонских страхованиях, а здесь, на Карулях, испытал их на себе.

Ночью начался шторм: буря, ветер. Сверху, со скал, сыпались камни, палки, щепки, море бушевало. Я очень хотел спать, но крепко заснуть не мог и находился в полузабытьи: чувствовал, как брызги волн сыпались мне на голову, плечи, в полусне натягивал на голову одеяло.

И навалились кошмары: в полузабытьи мне казалось, что иноки составили заговор против меня, что они собираются меня убить, сбросить со скалы. Я изо всех сил старался проснуться и понимал, что это только страшный сон, но сознание опять отключалось, и снова меня преследовали враги. Сквозь сон я услышал, как один из иноков прошёл мимо к выходу из пещеры и не вернулся назад, и страхи снова навалились: это сговор против меня. Весь дрожал от ужаса и чувствовал, как стучат мои зубы.

Кошмарный бред, мучивший меня всю ночь, растаял с утренним солнцем. Буря стихла, и все страхования ушли. Оказалось, что у вышедшего из пещеры инока всю ночь болел зуб, он не мог спать и бродил у пещеры. Утром он ушёл в больницу.

Второй инок предложил немного проводить меня.

По пути он рассказал, как приезжали четверо паломников, решивших дойти до Внутренних Карулей. Переночевали, как и я, в пещере. Один из них весь вечер рассказывал о том, что он альпинист, и предстоящая дорога нисколько не пугает его: сам пройдёт и друзей доведёт. Но когда они наутро дошли до спуска к тропе, ведущей во Внутренние Карули, решимость покинула альпиниста, и он наотрез отказался продолжить дорогу. С ним развернулись назад и его друзья. По всей видимости, причины его страха были более духовными, чем физическими. Хотя спуск на самом деле может испугать даже храбреца.

Внутренние Карули

Мы дошли до места, где по цепи можно было спуститься на тропу. Внешние Карули закончились: каменистая тропа обрывалась на самом верху красной скалы, уходившей отвесно вниз, к морю. Мой проводник, попрощавшись, повернул обратно. Я остался один. Вниз спускалась цепь, конца которой из-за неровности скалы не было видно. И непонятно: сколько времени нужно спускаться по этой старой цепи, прижимаясь к горячей от солнца скале. Помолился и встал на карульскую самодельную лестницу.

Лестница гнилая, одна ступенька есть, а другой нет. Спускаясь, смотрел вниз, нащупывал ботинком небольшие выступы, отполированные ногами карулиотов. Глазам открывалась пропасть, и сердце частило, билось неровно, во рту пересохло: одно неверное движение, и сорвёшься вниз. Я знал, что там, внизу скалы - бездонная впадина, почти пропасть. Читал раньше, что глубина этой пропасти целый километр. О впадине рассказывали легенды: о страшном морском спруте, о морских рыбах-чудовищах с ужасной пастью, что обитают в неизведанной глубине Сингитского залива у Карульских скал.

Начал молиться вслух и освободился от мыслей про морских чудовищ. Спуск, к моей большой радости, оказался не очень долгим - метров тридцать. И вот - я стою на тропе, ведущей во Внутренние Карули. Восстанавливаю дыхание. Тропа представляет из себя небольшой выступ вдоль скалы, такую узенькую, сантиметров пятьдесят, террасу. На ней можно стоять и даже обеими ногами. Я весь в красной пыли от скалы, руки и колени дрожат. В конце путешествия они будут сбиты в кровь.

Если идти по тропе, то тебе будут встречаться тёмные отверстия, ведущие в пещерки. Здесь когда-то подвизались афонские отшельники. Сейчас Внутренние Карули опустели. Подвигов их прежних жителей современные монахи понести не могут, как духовные младенцы не могут понести трудов закалённых в духовной битве пустынников.

Хотя время от времени сюда приходят те, кто хочет проверить свои духовные силы и примерить на себя жизнь отшельников-карулиотов. И я встретил одного из таких временных жителей Внутренних Карулей. Это тоже был русский паренёк, который представился послушником Сергием. Он поселился в одной из пещер и был рад встрече с соотечественником, хотя о себе ничего почти не рассказывал.

Я и не пытался его расспрашивать: человек, который пришёл сюда помолиться в одиночестве, явно не нуждался в компании. Люди приходят на Карули для сугубой молитвы, для покаяния, иногда по обету. Меня уже предупредили, что попасть во Внутренние Карули может далеко не каждый: только тот, кого благословит Пресвятая Богородица.

Поэтому долгой беседы мы не вели, хотя Сергий гостеприимно предложил мне трапезу. Тут же на выступе скалы приготовил макароны, заварил чай. Я поделился с ним своей тревогой и переживаниями за родную обитель, рассказал о благословении обойти с молитвой Афон.

После трапезы почувствовал прилив сил и, сидя на уступе скалы, уже бодро осмотрелся вокруг. Пришёл помысл о том, что не такие уж страшные эти Страшные Карули, что можно и здесь жить и молиться. Помысл был горделивый и, видимо, потому что не прогнал его сразу, - последовало мгновенное искушение. На Афоне вообще духовные причины и следствия предельно кратки по времени.

Господь попустил показать мне, с какими опасностями встречались отшельники Карули: я почувствовал, что какая-то сила стала двигать меня к пропасти. До пропасти было около метра, и меня охватил ужас: сейчас эта недобрая сила сметёт меня вниз как пылинку. Я упёрся ботинками в тропу, но моё движение к пропасти продолжалось: физическими силами нельзя противостоять духовному искушению.

Начал громко читать Иисусову молитву и только тогда ощутил, что давление ослабло и постепенно прекратилось. Послушник, который был недалеко, и занимался своими делами, услышав мою молитву, ничего не спросил, понимающе кивнув головой. Видимо, он был знаком с подобным искушением.

И я понял, что в Страшных Карулях - можно жить и молиться, но не всем, а подвижникам, которые обрели смирение. Господь и Пресвятая Богородица допустили меня сюда, защищая и оберегая, как духовного младенца. А когда младенец принял гордый помысл, попустили ему увидеть это путешествие в истинном свете.

Когда сумерки стали близки, я попрощался с Сергием, который в считанные часы стал почти родным - это свойство Афона сближать людей. Нужно было успеть до темноты вернуться назад, во Внешние Карули. Ноги подкашивались, когда дошёл до пещеры иноков, у которых оставил рюкзак и все свои вещи. Они встретили меня радостно.

Скит Праведной Анны

Простился с иноками и, поднявшись выше в горы, нашёл тропу к скиту Святой Анны. Справа от тропы - гора, а слева - крутой спуск, почти обрыв, и колючие кустарники. Вспоминая путь к Внутренним Карулям, расслабился: идти было сравнительно легко. Замечтался, любуясь зеленью, забыл о молитве и тут же чуть не поплатился за это: запнулся о камень и еле удержался от падения с обрыва в колючий кустарник. Спас только посох: по афонским тропам обычно передвигаются с посохом. Собрался и пошёл дальше с молитвой - так как и нужно идти по Афону.

В скиту хранится святыня - стопа святой праведной Анны в серебряном ковчежце. Приложившись с молитвой, почувствовал такую любовь, такое утешение и сердечное умиление, что захотелось, вернувшись в родной монастырь, что-то сделать для матери Пресвятой Богородицы, принести ей какой-то дар. Через несколько лет это желание воплотилось: вырос рядом с нашим монастырём скит святой праведной Анны. И даже небольшая частица мощей святой появилась в скиту: она сама к нам пришла через благодетелей. Служба и весь распорядок дня в скиту проходят по афонскому уставу. Вот так частица Афона теперь есть и у нас, в уральском монастыре.

Келья пустынника

Когда я приехал в первый раз на Афон, мечтал найти келью какого-нибудь старца-пустынника и пообщаться с ним. Понимал, что мечта эта немного детская…

И вот как-то раз, когда я остановился в русском монастыре Святого Пантелеимона, в свободное время решил прогуляться по окрестностям. Пошёл в сторону Дафни, и, немного отойдя от монастыря, слева от дороги, обнаружил небольшую тропочку, уже почти заросшую кустарником. Подумал даже: человеческая ли это тропа или кабанья? Потом решил всё же попытаться пройти по ней. Тропинка резко поднималась в гору, манила меня вперёд, я - то терял её, то снова находил. Местами она шла по камням, и я убедился, что она человеческая: стали видны потёртые ступени, выложенные руками её хозяина.

Потом мне открылось небольшое плато с уже сильно заросшим оливковым садом. Сердце сильно забилось: может, сейчас я встречу старца-отшельника? Прошёл вглубь сада и увидел крохотную келью в одно окно метра два в длину и метра полтора в ширину. На двери краской полустёртая надпись по-русски: «Сия келья принадлежит иеромонаху», а дальше не смог разобрать: было стёрто.

Обошёл вокруг кельи, прислушался и понял: здесь давно никто не живёт. Прочитал молитву и открыл дверь. Обшарпанные стены, окно, деревянная лежанка из досок, в углу несколько икон: вот и вся обстановка кельи отшельника. Как он жил здесь один? Как подвизался? Молитвенник… Мне не пришлось с ним познакомиться, но я знал, что у этой кельи был хозяин, что он здесь жил и молился, и мне захотелось почтить его память и почтить ангела кельи.

Достал из сумки свои иконки и стал читать акафист Великомученику Пантелеимону. Пришло чувство умиления. Дочитал до конца, и только тогда как будто вернулся в реальность. Понял, что солнце уже садится. На Афоне тьма наступает резко, ночи очень тёмные. Поспешил обратно, с трудом, уже еле различая тропку, пошёл к дороге. Молился вслух - боялся заблудиться. Как только вышел с тропки на дорогу, опустилась полная тьма.

Понял, что это не та автомобильная дорога, с которой я свернул на тропинку днём, а тоже тропа, правда, хорошо протоптанная. От неё отходили маленькие тропки, которые я чувствовал уже почти на ощупь.

Шёл кое-как, испытывая сильный страх. Страх этот был скорее духовный: страхования на Афоне - дело обычное. В этих местах и днём было темновато от зарослей, а теперь я спотыкался на каждом шагу о камни, которых не мог разглядеть под ногами.

Взмолился Великомученику Пантелеимону о помощи и сразу после молитвы резко вышел на храм святого Митрофана Воронежского Свято-Пантелеимонова монастыря.

На следующий год я снова оказался в этих местах со своим другом, иеромонахом. Рассказал ему про келью отшельника, и мы решили сходить туда. Нашли полузаросшую тропу, плато с садом. Всё было каким-то чудесным: и воздух полный свежести и запах мёда от диких жёлтых нарциссов. На Афоне часто испытываешь чувство духовного умиления. А иногда бывает даже страшно ступать по камням: здесь ступала ногами Сама Пресвятая Богородица.

Мы с трепетом открыли дверь кельи, вошли, и я сразу понял, что здесь уже кто-то побывал в этом году. И этот гость хозяйничал здесь какое-то время: следы его пребывания знаменовали несколько глянцевых журналов эротического содержания. Я испытал сильное чувство гнева: как будто у меня на глазах осквернили святое место, где молился Богу подвижник-отшельник. Одновременно мы с другом почувствовали сильное смущение, мы отворачивались друг от друга, прятали глаза. Может быть, такие же чувства испытывали когда-то братья Хама?

Потом, не сговариваясь, нашли старое ржавое ведро, подожгли журналы. Они не хотели гореть, бумага была плотная. Мы разорвали журналы и сожгли их дотла. И сразу почувствовали облегчение, как будто очистили келью. Помолились и молча пошли назад. Я шёл и думал: грязь заливает весь мир, и вот она уже проникает даже на Афон. Боже, милостив буди нам, грешным!

А ещё через год я снова оказался в тех краях. Настойчиво пытался найти тропу в келью отшельника, но не смог: дорога туда полностью закрылась.